Глава 14

Леха

Я не знал точно, куда еду. Нога сама давила на газ, руки держали руль так, будто могли его сломать голыми пальцами. Мне было плевать. Она рядом. Рядом значит — не уйдет. Не сбежит. Не спрячется. Не уйдет от того, что я должен услышать.

— Где ты встречаешься с Андреем? Это какой-то сарай? Квартира? Где? — спросил я ровно, почти спокойно, но внутри у меня все уже кипело, как масло на огне.

Она смотрела прямо вперед, в стекло, будто там был тоннель, ведущий куда-то, где меня нет.

— Понятия не имею, о чем ты, — хрипло бросила она.

Я сжал руль так, что костяшки побелели.

— Ты все равно начнешь отвечать. — слова выходили через зубы.

Она повернулась резко, как кошка, которую загнали в угол.

— Иначе что? — глаза блеснули, как лезвие.

Я встретился с ее взглядом на секунду. На долю. Больше было нельзя. Если бы я смотрел дольше — я бы сказал, что убил бы ее. Что эта мысль режет меня внутри каждый раз, когда я дышу. Что убил бы, если бы не любил ее так, что сердце ломает.

Чертово дерьмо.

Я выдохнул и сказал ровно:

— Иначе ты будешь у меня под прицелом. Каждый шаг — под моим взглядом. Никуда без меня. Ни вправо, ни влево. Будешь рядом со мной, как будто на цепи. И ты знаешь — я сделаю это.

Она смотрела почти спокойно, но глаза дрогнули.

— И что тебе это даст? Власть?

Я повернулся к ней. Усмехнулся хищно, так, что даже воздух стал холодным.

— Если бы мне нужна была власть, ты бы была под замком с первого дня нашего знакомства. Возможно, еще в классе литературы. — выплюнул я.

И нажал на газ — машина рванула вперед, мотор взвыл так, будто мы летели в ад.

— Было бы идеально, не думаешь? — голос мой стал низким, опасным, от которого у нее всегда дрожали пальцы. — Ты в наручниках, я бы мог трахать тебя двадцать четыре часа. Чувствуешь этот контроль?

Ее глаза вспыхнули. Она не выдержала.

Секунда. Еще секунда.

И ее кулак летит мне в лицо — быстрый, отчаянный, злой. Я успеваю уйти в сторону, чуть руль не вывернул, машину повело, бросило вбок, скрежет шин по асфальту — и я резко жму на тормоз, так что нас обоих бросает вперед.

Мы сидим, тяжело дышим, словно дрались не кулаками, а сердцами. Она смотрит на меня, и в ее взгляде нет ни страха, ни покорности — только звериная ярость, смешанная с болью, с отчаянием, с любовью, которая ломает.

Губа у нее дрожит. Плечи напряжены. И глаза — как ножи.

А я смотрю на нее — и чувствую, как дрожит воздух между нами, как будто если я сейчас дотронусь до нее — взорвется все.

И мне хочется орать.

И хочется ее.

И хочется правду.

И хочется исчезнуть.

Я не дал ей ни секунды, ни вздоха, ни попытки отвернуться. Рука сама сорвалась, пальцы сомкнулись на ее лице резко, так что она даже вдохнуть толком не успела, только коротко всхлипнула воздух, будто его вырвали у нее изо рта. Я рванулся вперед, прижал свой лоб к ее лбу — так близко, что дыхание смешалось, что тепло ее кожи било мне прямо в кровь, что любой ее дрожащий выдох ощущался, как удар в грудь.

Ее ладони тут же вцепились в мою футболку у сердца — не чтобы оттолкнуть, нет, а как будто удержать себя, не дать сломаться, не дать упасть. Она сжала ткань так, что суставы пальцев побелели, а у меня от этого внутри что-то перекрутилось, оборвалось, стукнуло о ребра изнутри.

— Просто скажи мне, что я ошибаюсь, — хриплю я ей почти в губы, голос срывается, как ржавый металл. — Скажи, что ты под прицелом у Андрея. Что ты боишься. Что я не зря разрываю себя на куски, Катя.

Она выдохнула рвано, горячо, глаза расширились, но не от ужаса — от того, что я попадаю точно в самое сердце. Я сильнее сжал ее лицо ладонями, не причиняя боли, а как будто пытаясь удержать правду, заставить ее не провалиться сквозь пальцы. Черт, сердце у меня било так, что казалось, сейчас вылетит наружу вместе с ребрами.

— Ты же знаешь, что я рядом, — шепчу, почти с горечью, с этим бессильным злым отчаянием, которое пожирает меня изнутри. — Знаешь, что я смогу уберечь тебя и Лешу. Знаешь, что для этого я снесу к херам все, что стоит между нами и опасностью. Я один, сука, могу закрыть вас обоих собой.

Я чуть отстранился, чтобы видеть ее глаза. Приподнял ее лицо, чтобы она смотрела прямо на меня. Чтобы не отвернулась. Чтобы не убежала в это свое ледяное молчание.

И вот они — ее глаза. Полные слез, которые она еще держит, как всегда, упрямая, сильная, бесконечно неправильная. В них боль, что не спрячешь, но поверх нее лежит холод — тонкий, как лед на лужах в ноябре. Холод, который я ненавижу. Который я не узнаю. Который ломает меня без касаний.

— Ты ошибаешься, — твердо говорит она. Не дрогнув. Не моргнув. Даже не сбившись.

И эти слова режут меня пополам. Чисто. Холодно. Как скальпелем.

Я медленно разжимаю пальцы, будто меня не просто ударило током — а вырвало из розетки. Будто от контакта с ней обожгло, перевалило, оставило следы. Пальцы дрожат. Горло перекрывает. В голове — тишина, такая громкая, будто взорвалась граната.

Я отпускаю ее так осторожно, словно она стеклянная. Или словно я ее больше не знаю. Или больше не имею права касаться.

Смотрю на свои ладони, как на оружие, прошедшее через кого-то невинного.

И в груди — пустота. Глухая. Мертвая. Черная.

Потому что если она говорит «ошибаешься» таким голосом…

то, может, я действительно все это время держал в руках не ту женщину, на которую ставил свою жизнь.

Я уже отвернулся было к рулю, когда этот белый, чертов микроскопический уголок бумаги из ее кармашка, царапнул мне глаз. Как игла в нерв. Как лампочка, которая мигает и бесит именно тем, что мигает. Я снова повернулся к ней, медленно, как будто меня разворачивал не собственный позвоночник, а какая-то мрачная, давящая сила. Катя уловила мой взгляд — я это увидел. И сразу, как по сигналу, весь ее корпус напрягся. Дыхание стало коротким, будто воздух внезапно стал гуще. Плечи поднялись, словно под пальто у нее была не мягкая ткань, а жесткая, давящая броня. Она опустила взгляд вниз — да, она знала, что я увидел. Да, понимала, что от меня это не спрячешь. Да, в этот момент она хотела исчезнуть.

— Дай сюда. — Я сказал это тихо, как констатацию, но воздух в салоне машины сразу стал тяжелым, как в камере перед допросом.

Она, вместо того чтобы сдаться, рванулась так резко, будто я реально приставил ей нож к горлу. Выдернула листок из кармана, пальцы у нее соскользнули по ткани, задели пуговицу, чуть не оторвали ее, и в следующую секунду она уже метнула этот лист за спину, поворачивая корпус всей собой — быстро, неровно, отчаянно, так, как дерутся люди, которым важна каждая секунда, каждая капля. И я рванулся за ней. Без раздумий. Инстинктивно. Как будто в этом клочке бумаги была моя последняя капля воздуха.

Она пыталась уйти в сторону — тесный салон мешал, колготки шуршали по сиденью, локоть задел стекло, пальцы сжатого кулака чуть не расцарапали пластик двери. Она хотела отодвинуться, вжаться в металл, исчезнуть. Но я поймал ее за запястье. Она вывернулась. Пальцы мои соскользнули. Я перехватил вторую руку — она ушла из-под хватки, как вода. Ее дыхание стало рваным, бешеным, и от этого в салоне стало так жарко, словно мы сидели не в машине, а над открытой плитой.

— Катя, хватит, — выдохнул я сквозь зубы, но сам уже был так далеко за пределом терпения, что голос звучал низко, сипло, почти зверино.

И именно в эту секунду все сорвалось. Я успел схватить обе ее руки, стянуть запястья за спину, прижать к себе так близко, что между нами не осталось даже воздуха. Она рванулась вперед, всем телом, и мы столкнулись — лицом, дыханием, теплом. Ее губы остановились на расстоянии одного неверного движения, одного лишнего миллиметра. Мой лоб чуть не ударился о ее. Ее волосы коснулись моей щеки. Она дышала тяжело, грудь у нее поднималась резко, касалась моего тела, ее пульс я чувствовал через собственные руки. Она смотрела на меня снизу вверх, глаза — мокрые, злые, яркие, как оголенные провода. И в этом взгляде было все: страх, вызов, отчаяние, и то самое чувство, которое должно было умереть, но почему-то живет, дышит, бьется.

— Отпусти… — прошептала она, но это «отпусти» дрожало не от страха. Оно дрожало так, как дрожат люди, которые чувствуют одновременно слишком много.

Я придвинулся к ней вплотную, так что ее дыхание врезалось мне в губы, в зубы, в горло, будто она пыталась вдохнуть за нас обоих. И сказал тихо, твердо:

— Я даю тебе возможность сказать самой, что в этой записке.

Она сидела, будто прибитая к моему телу: вся — щекой, грудью, животом. Руки дрожат, хоть она старается делать вид, что контролирует себя. А мне, сука, стоило только вдохнуть запах ее волос — и все, крышу рвет. Я чувствовал, как в штанах уже ломит, как кровь бьет гулко, как мои собственные зубы хотят врезаться ей в нижнюю губу, чтобы заткнуть этот ее тон, который делает из меня то, что я ненавижу.

Катя подняла глаза — медленно, как кошка, которая выбирает не спасение, а укус, и выплюнула:

— Список продуктов.

Я закатил глаза, коротко цокнул, одновременно злой и почти… почти позволивший ей поверить, что я ведусь на это дерьмо. И в следующий момент резко, как удар, вырвал записку у нее из пальцев. Она чуть качнулась в меня — коленом по моему бедру, грудью по ребрам, мягким прижалась туда, где у меня уже стояло. И я чувствовал эту дрожь в ее теле — не от страха. Нет. От того, что мы стоим слишком близко и слишком давно этого избегали.

Развернувшись, я рухнул на свое сиденье — резко, зло, так что скрипнула кожа подо мной.

— Нет! Леша, нет! — рванула она ко мне, срываясь почти на крик, на истерику. Она схватилась за мою руку, за пальцы.

— Леша, не надо… пожалуйста, не надо… — ее голос сорвался тише, но ближе.

Но уже поздно. Слишком поздно для всех этих «не надо».

Я развернул записку, не отрывая глаз, чувствуя ее пальцы все еще на моем запястье — горячие, цепкие, дрожащие.

И Катя смотрела на меня так, как не смотрела никогда. Не просила — нет. Она молила. Но молила так, как молят не о пощаде — о том, чтобы ты не нашел правду.