Глава 17

Леха

Я поднимаю на нее взгляд, сжимая записку так, что бумага хрустит, как кость под каблуком, пальцы побелели, в висках гудит, будто мотор уже работает внутри меня, и я хрипло, едва слышно, будто боюсь собственных слов, спрашиваю:

— Кто написал это?

Она смотрит на меня слишком прямо и слишком напряженно, грудная клетка ходит ходуном, как после бега, дыхание сбивается, и я чувствую — не разумом, а шкурой — здесь что‑то не так, поэтому продолжаю тихо, почти ласково, но с такой сталью под языком, что можно резать металл, не отрывая от нее взгляда, ловя каждое дрожание ресниц:

— Ответишь правду — и, возможно, завтра я останусь дома.

Я жду. Не ответа — спасения. Правильного слова, которое вытащит нас обоих из этого дерьма. Она выдыхает резко, будто прыгает в холодную воду.

— Андрей. Это написал Андрей.

Слова летят быстро, слишком быстро, как выстрел без прицеливания, и я вижу — ресницы подрагивают, нижнюю губу она прикусывает, дыхание тяжелое, вязкое, будто ее держат за горло. Во мне что‑то щелкает. Я резко вдыхаю, отшвыриваю письмо на приборную панель, поворачиваю ключ, двигатель взрывается глухим рыком, и я холодно, твердо говорю, глядя на дорогу, а не на нее:

— Что ж. Придется самому в этом убедиться.

Машина дергается и идет с места.

— Я сказала правду! — вырывается у нее, голос дрожит, ломается, как стекло под сапогом.

Я хмыкаю, сжимаю руль крепче, так, что кожа скрипит, набираю скорость, город начинает смазываться за стеклом, как грязная акварель.

— Ты удивишься, насколько хорошо я тебя знаю, Кать, — рычу, чувствуя, как злость поднимается из живота к горлу, — каждую твою эмоцию, каждый взгляд. Я выучил тебя, черт возьми.

— Слишком громкие слова для человека, который ненавидит меня, — отвечает она тихо, почти ровно, и от этого спокойствия мне хочется въебать по тормозам.

Я сжимаю челюсти до хруста, руль до боли в ладонях, и выдыхаю, не глядя на нее.

— Я ненавижу тебя ровно так же, как готов принять пулю за тебя, не задумываясь.

Она ничего не ответила, просто отвернулась к окну и сжалась вся, как маленькая, будто пыталась исчезнуть в отражении стекла, плечи подняты, шея втянута, и от этого вида у меня внутри все перекосило, руки зачесались до боли — прижать ее к себе, вжать в грудь, уткнуться носом в волосы, поцеловать, обнять, выдохнуть наконец и знать, черт возьми, что она моя, что была всегда со мной, на моей стороне, против всего мира, но это не так, не может быть так, потому что она что‑то сделала, что‑то грязное, страшное, и я пока не понимаю — что именно, а меня словно каждый раз загоняют в угол, когда я почти дотягиваюсь до правды, когда уже чувствую ее пальцами, как холодный металл под кожей, и в голове крутится одно и то же, как заевшая пленка: а что будет, когда все закончится и все-таки подтвердится, что она причастна к смерти Шурки, что это не слухи, не совпадения, не чужая игра, а она, моя женщина, мать моего ребенка, и самое страшное — даже при таком исходе я не готов ее отпускать, не готов вычеркнуть, не готов нажать курок внутри себя.

Мы подъезжаем к дому уже на автопилоте, дорога размылась, как будто все эти дома, фонари, чьи-то жизни за окнами — просто фон, кино без смысла, где я главный герой, но сценарий пишет кто-то другой, жестокий, умный, холодный. Малой остается у воспитательницы — у этого пацана с садика, к которому он давно просился на ночевку. Дверь хлопает за нами с глухим звуком, я прохожу в кухню, с глухим звоном бросаю на стол ключи, пальто скидываю небрежно, вешаю на спинку стула, плечи будто чугунные, спина деревянная, и только собираюсь закурить сигарету, когда за спиной слышу ее голос, тихий, как ветер в разбитом окне.

— Ты… ты любишь меня?

Я клянусь, у меня в этот момент ток прошелся по хребту, как удар ножом, но не в сердце — в позвоночник. Я не двигаюсь, не поворачиваюсь, кулаки сжаты до боли, будто кто-то наступил мне на горло ботинком, и я не могу вдохнуть. Тишина повисает, режет воздух, секунда, две, три, и я слышу, как она делает шаги, легкие, быстрые, как будто хочет сбежать, и сердце сжимается в ком, внутри — хаос, шторм, все переворачивается, как после взрыва.

Я разворачиваюсь резко, как будто кто-то дернул за веревку, как будто нет уже времени и не будет, и успеваю схватить ее за запястье, пальцы врезаются в кожу, горячую, живую, родную, я разворачиваю ее к себе, рывком, жестко, и она налетает грудью на мою грудь, с этим тупым, живым, больно‑сладким стуком, от которого мир сгорает к чертовой матери. Она поднимает на меня глаза, в которых и страх, и боль, и вина, и все, от чего я сам умираю каждый день. Я поднимаю руку, хватаю ее за затылок, пальцы уходят в волосы, сжимаю, притягиваю к себе и впечатываю ее губы в свои, не нежно, не бережно, а так, как будто я из нее делаю себе воздух. Я врываюсь в нее ртом, языком, с злостью, с голодом, с ненавистной любовью, как будто хочу ее съесть, вырвать из нее всю ложь, все молчание, все, что не сказано, все, что убивает нас изнутри. Она открывается, горячая, дрожащая, будто тает во мне, и я держу ее крепче, ближе, глубже, губы жадные, язык скользит по ее, тянет, требует.

Она не отстраняется, наоборот — сжимается ближе, вжимается в меня грудью, руками в мои плечи. Один шаг — и она пятится назад. Я иду на нее, медленно, тяжело, как танк, сжав пальцами ее затылок так, что никуда не денется. Губы срываются, дышать невозможно, сердце колотится, как будто на ринге с жизнью, и я не остановлюсь. Катя отступает по коридору, не глядя, ногами почти шаркая, потому что я прижимаю ее к себе и не даю оторваться. Я толкаю ее к стене, целую, давлюсь этим поцелуем, кусаю губу, сжимаю подбородок так, что она стонет, не от боли — от бессилия, от огня, который жжет нас обоих. Левая рука на ее лице, на челюсти, плотно, я держу ее, будто боюсь, что она сейчас скажет что-то, что все сломает, что разрушит этот миг. Прижимаю ее к себе, крепко, с рычанием, как зверь. Правая скользит вниз — по талии, по животу, медленно, давяще, как будто вырезаю путь по телу, чтобы вспомнить ее заново. Под пальцами она горит. Дыхание рвется из груди, я жадно пью ее воздух, губы, язык, все, что она отдает, я забираю до последнего. Мы доходим до спальни — не помню, как, будто ноги сами пронесли нас через этот гребаный мир. Я ногой захлопываю за нами дверь, громко, резко, почти со злостью. Комната гаснет в полумраке. Я толкаю ее к стене у кровати.

Она прижата к ней, глаза на мне, дыхание сбито, руки дрожат, но не от страха. Она ждет, хотя делает вид, что нет. Смотрит будто с вызовом, но я вижу, как дергается горло от напряжения, как прикусывает губу. Я стою впритык, не дожидаюсь. Рывком беру за затылок, губы к ее губам, врезаюсь, вжимаюсь, с языком, с дыханием, глубоко.

— Сними.

— Что?

— Рубашку. Сейчас. Быстро.

Она смотрит пару секунд, потом начинает расстегивать пуговицы. Я не жду конца — подхватываю за бедро, прижимаю к себе, целую под челюстью, провожу зубами по коже.

— Медленно, — говорю, не отрываясь, — не спеши. Я хочу видеть.

Рубашка соскальзывает с плеч, я сразу сжимаю грудь через тонкий лифчик. Она выгибается.

Я держу ее за ногу, прижатую к своей талии. Она дышит мне в губы.

Пальцы скользят вверх — медленно, по внутренней стороне ее бедра. Кожа у нее горячая, липкая, я чувствую, как она дрожит, как будто внутри что-то рвется. Я провожу пальцами выше, медленно, с нажимом, и дохожу до ее трусиков — мокро. Даже не просто влажно — она уже стекает. Я чувствую это сквозь ткань.

Прижимаюсь к ней губами, наслаждаясь ее тихими стонами. И в этот момент провожу двумя пальцами по ткани — вдоль всей складки, медленно, так, будто рассекаю ее пополам. Она всхлипывает. Не громко, но резко. Голову откидывает назад, стукается о стену.

Я провожу снова — вверх, потом вниз, задерживаюсь у ее входа, надавливаю чуть сильнее. Она дергается бедрами, но я держу крепко — нога у меня на талии, плечи сжаты.

Убираю ткань в сторону — трусики скользят вбок, и пальцы идут прямо по ней. Прямо по складкам. Медленно, как скальпель. Развожу губы, провожу между ними, чувствую, как она вся раскрыта. Тепло, влажно, пульсирует. Я скользнул вниз, задержался у входа, потом резко, точно — вверх, прямо по клитору, задеваю бугорок кончиком пальца.

Она вскрикивает, хватает меня за плечи, ногти в кожу. Сильно. Как раненая. Как та, кто не хочет, но не может иначе.

Я вжимаюсь губами в ее. Стоны срываются у нее из горла, глухо. Она трется о мои пальцы, бедро напрягается. А я не тороплюсь. Я провожу круговыми, мажу ее соками, чувствую, как под пальцами пульсирует каждый нерв.

— Ты можешь громче, — шепчу прямо ей в губы, пальцами снова проходя по бугорку, нажимая, скользя, медленно, будто дразню.

Она захлебывается дыханием, цепляется за мою шею, утыкается лбом в меня, будто хочет спрятаться. Я все еще давлю на клитор, чуть ускоряюсь, делаю круг, потом срываюсь вниз — и снова вверх.

— Леша… — выдыхает она мне в губы.

Я не даю ей сказать больше. Не даю думать.

Подхватываю на руки.

Она падает на кровать, тяжело, шумно — руки в стороны, волосы по подушке, дыхание сбито, губы приоткрыты.

Я стою над ней. Смотрю сверху вниз.

Она тянется к лифчику, расстегивает. Медленно. Нарочно. Лямки соскальзывают с плеч, ткань уходит вниз, грудь с твердеющими сосками.

Сжимаю челюсть. Скулы сводит.

Хочу врезаться зубами в эту кожу. В соски.

Она ловит мой взгляд. Молчит. Но глаза — не покорные.

Ждут. Хотят. Тянут.

Ее взгляд скользит ниже — к моему паху.

На выпуклость, которую уже невозможно не заметить.

Она смотрит туда — и я вижу, как у нее дрогнула нижняя губа, как пальцы вцепились в простыню.

Я следую за ее взглядом.

И сразу чувствую, как член дергается в джинсах, наливается еще больше.

Больная пульсация. Я скидываю футболку. Ткань летит в сторону.

Стою голый по пояс. Дышу тяжело. Тень от меня падает на нее.

Опускаюсь на колени прямо у края кровати.

Хватаю ее за бедра. Рывком — к себе.

Она скользит по покрывалу, стонет от неожиданности, грудь трясется, соски дрожат.

Развел ей ноги в стороны. Она откинулась назад, дыхание сбилось, глаза затуманились.

Я лег между ее бедер, прижался, ловя каждой клеткой тепло ее тела. Наклоняюсь. В глазах у нее — страх, возбуждение, ожидание.

Наши губы сталкиваются.

Страстно, с языком, глубоко. Не тороплюсь. Забираю все — дыхание, стоны, все, что она не успела сказать.

Пальцы ложатся ей на шею и я слегка сжимаю.

Вторая рука скользит вниз, к ключицам, к груди.

Провожу большим пальцем по соску, медленно. Круг. Потом щелк пальцем по нему. Она дергается и прикусывает губу, дыхание рвется.

— Как же сука мне не хватало тебя — шепчу ей в уголок губ.

Она глотает воздух, глаза плывут, ногти в мою спину.

Моя рука уходит ниже. На живот. Пальцы скользят по трусикам. Мгновение — и я резко сдергиваю их вниз.

Ткань рвется. Она вскидывается от неожиданности, хватается за мои плечи, как будто земля ушла из-под ног.

Расстегиваю ширинку. Звук щелкает в воздухе, как выстрел.

Секунду мы просто смотрим друг на друга.

— Я люблю тебя, — говорю глухо, голос хрипит, будто горло затянуто узлом. — Хоть это и неправильно.

Она не отвечает. Только медленно тянется ко мне, губами к шее, горячее дыхание по коже.

Я хватаю себя за основание, направляю — и вхожу.

Резко. Одним движением. До конца.

Ее тело замирает. Мое тоже.

Мы оба замерли.

Глубоко. Плотно.

Только дыхание. Громкое. Сбитое. Словно вынырнули из воды.

Я нависаю над ней, лоб почти касается ее. Наши тела напряжены, как струны.

— Не двигайся, — шепчу ей в губы. — Просто… не двигайся.

Ее ноги обвивают меня, грудь прижата к моей, ладони на моей спине, царапают, ищут, хватаются, как будто она тонет, и я единственный воздух.

Смотрю ей в глаза. Она — в мои.

Там все.

Страх. Вина. Желание.

Секунда зависает, как капля пота на коже перед тем, как сорваться.

— Леша… я… — говорит она, тихо. Не как признание. Как удар в грудь.

Я сжимаю челюсти. Не даю договорить.

Резко выхожу почти до конца — и сразу же вхожу обратно. С толчком. Точно. Глубоко.

Она выгибается подо мной, глаза закатываются, губы разлетаются в беззвучном стоне.

— Не сейчас, — шепчу ей в кожу под ухом, горячо, прямо туда, где шея пульсирует. — Блядь, точно не сейчас.

Одна рука скользит под ее спину, сжимаю ее ближе, вдавливаю в себя.

Вторая — между нами, вниз.

Скользит по животу, вниз, между бедер. Я снова в ней двигаюсь, плавно, но с нарастающим нажимом, и в этот момент пальцы находят клитор.

Она вскидывается — будто током.

— Да… — только и выдыхает, грудь толчком к моей, соски скользят по коже, руки в моих волосах.

Я продолжаю двигаться внутри нее — тем же ритмом, чуть выходя и вбивая себя назад. А пальцами рисую круги. Мягко, потом чуть быстрее. На каждом толчке — сильнее. На каждом вдохе — глубже.

Она трясется. Все тело напряжено. Влажно, горячо. Между пальцами ее соки, я толкаюсь, вдавливаю себя, будто хочу, чтобы она помнила меня внутри еще завтра.

Пальцы на клиторе начинают двигаться в такт.

Резко выхожу — и она не успевает даже вдохнуть, когда я переворачиваю ее на бок. Простыня комкается под нами, матрас скрипит, как будто сам не выдерживает.

Одной рукой подхватываю ее бедро, приподнимаю — она открывается мне полностью.

Вхожу снова. Грубо. С первого толчка. Так, что у нее вырывается звук.

Вторая рука скользит ей на шею. Фиксирую. Откидываю ее голову себе на грудь, чувствую, как пульс бьется под пальцами.

Ее дыхание сбивается, грудь ходит ходуном, спина выгибается, будто тело само выбирает подчинение.

Толчки быстрые. Жесткие. Без пауз.

Она хватается за простыню, пальцы белеют, губы дрожат, и я чувствую, как внутри она сжимается, отвечает мне, будто тело знает мой ритм лучше, чем она сама.

Я отпускаю ее бедро.

Моя рука уже снова между ее бедрами.

Короткие, резкие движения, в такт толчкам.

Она всхлипывает.

— О боже… — голос срывается, ломается, как лед.

И в этот момент я делаю то, чего она не ждет:

меняю ритм.

Медленно. Потом резко.

Пальцы останавливаются — и сразу возвращаются сильнее.

Тело ее не успевает подстроиться, и все внутри нее вспыхивает сразу — как короткое замыкание.

Я чувствую, как она сжимается вокруг меня, как волна проходит по всему телу, и это ломает уже меня.

Я вхожу еще раз. Глубоко.

И все — темнеет.

Мы замираем вместе, тяжело дыша, будто выжили после удара.

Я держу ее у себя на груди, пальцы все еще на шее, но уже расслаблено.

И мне хотелось просто застыть в этом времени. Оставить все, как есть, не дышать, не двигаться, не думать. Просто держать ее, чувствовать, как она обхватывает меня ногами, как ее дыхание срывается, как сердце стучит о мою грудь — не ровно, не спокойно, а так, будто внутри нее не сердце, а тревожный колокол, с которым уже ничего не поделаешь. Хотелось, чтобы этот момент остался навсегда. Чтобы я мог выдохнуть не злость, не ревность, не подозрение, а то, что накапливалось годами и никак не умещалось в простые слова. Хотелось раствориться в ней не телом, а душой. Как в той жизни, которую мы никогда не жили — мирной, без крови, без врагов, без этих гребаных закулисных игр. Но реальность вернулась, как лезвие под ребра — холодно, без предупреждения, без права на то, чтобы отвернуться. Я медленно убрал руку с ее шеи — осторожно. Убрал волосы с ее плеча, мокрые, спутанные, пахнущие возбуждением, мной. Она лежала рядом, почти на мне, все еще дрожала от оргазма, глаза прикрыты, губы приоткрыты, грудь тяжело ходила — и в этом всем было что-то такое, что цепляло за горло сильнее, чем любые признания.

Я наклонился ближе, губами к уху, так, чтобы она чувствовала каждый мой выдох, каждую паузу между словами.

— Ты можешь сама, сейчас, рассказать мне правду.

Она не ответила, только чуть вздрогнула. Медленно, едва заметно. Но я-то почувствовал.

— Будет хуже, если я сам все узнаю.

Сказал это хрипло, низко, с той тяжестью, которая шла не из гнева — из сердца. И отпустил ее.