ГЛАВА 5

Свечи догорели до половины, когда они наконец оторвались друг от друга.

Алисия чувствовала, как колотится сердце Джейкоба. Он прижался лбом к ее лбу, и она слышала его прерывистое дыхание.

— Ты как? — тихо спросил он.

— Сама не своя, — призналась она. — Волнуюсь.

— Я заметил. — усмехнулся он.

Провел большим пальцем по ее скуле.

— Джейкоб, — сказала она.

— Мм?

— Завтра я иду к герцогу. Мне надо выяснить, какая угроза нависла над нами…

Он замер. Отстранился ровно настолько, чтобы видеть ее лицо.

— Я знаю.

— Ты должен уйти на корабль, — сказала Алисия, глядя ему прямо в глаза. — Подготовь «Месть» к отплытию. Запасы, оружие, команду. Мы должны быть готовы уйти немедленно.

— Я не оставлю тебя здесь одну, — покачал он головой.

— Не спорь, прошу тебя. — Она взяла его за руку. — Ты нужен мне на корабле. Если все пойдет по плану, я встречусь с тобой в бухте Святого Михала.

— Есть еще кое-что, — Алисия помолчала, собираясь с мыслями. — Я напишу отцу Бенедетто. Священнику, который разыскивает тебя. Скажу, что готова помочь вам встретиться.

Джейкоб замер.

— Зачем?

— Потому что твой отец умирает, — мягко сказала она. — Потому что ты заслуживаешь узнать правду. Потому что, если мы переживем завтрашний день, я не хочу, чтобы у тебя остались сожаления.

— Ты не должна…

— Я должна, — перебила она. — Ты сделал для меня больше, чем кто-либо. Позволь мне сделать хоть что-то для тебя.

Он молчал. Долго. Так долго, что она уже решила — рассердился.

— Ты невыносима, — сказал он наконец, и в голосе его не было злости. Только усталая нежность.

— Знаю, — она улыбнулась. — Но ты же меня любишь.

— Люблю, — он коснулся губами ее лба. — За это и страдаю.

Она счастливо рассмеялась, прижимаясь к нему.

— Герцог опасный соперник, — сказал он, и голос его был низким, хриплым, с той опасной ноткой, от которой у Алисии слабели колени. — Ты знаешь, что я чувствую, когда ты уходишь одна?

— Джейкоб...

— Я чувствую, что могу потерять тебя.

В его глазах мелькнула та старая, глубокая боль, которую она видела в тот день на палубе, в будущем, перед смертью. Тогда она не поняла ее. Только сейчас, зная то, что знает, она прочитала в этом взгляде все: годы унижения, годы молчаливого страдания, годы ожидания, когда она, наконец, посмотрит на него не как на купленного раба, не как на удобного любовника.

— Словно я — вещь, которую можно убрать подальше, чтобы не мешалась, — закончил он, и голос его сорвался на шепот.  — Я люблю тебя, Алисия. Но иногда ненавижу. И эта ненависть никуда не делась. Она просто... спит.

— Нет.

Слово вырвалось из нее раньше, чем она успела подумать. Что-то внутри нее сломалось — та стена, которую она строила годами, чтобы не чувствовать, чтобы не бояться, чтобы не терять. Она схватила его за ворот рубашки, рванула на себя, прижимаясь всем телом, чувствуя, как тонкая ткань трещит под пальцами.

— Ты не вещь, — проговорила она, глядя ему прямо в глаза. — Ты никогда не был вещью. Ты — мое сердце, Джейкоб. Ты — то, без чего я не могу дышать.

Он замер.

Смотрел на нее сверху вниз, и в его глазах плескалось что-то дикое, голодное, почти страшное. Она видела, как расширились его зрачки, как напряглись мышцы челюсти, как вздымается грудь от прерывистого дыхания.

— Докажи, — сказал он хрипло. — Докажи, что я для тебя не просто игрушка.

Алисия встала на цыпочки и поцеловала его.

Требовательно. Яростно. Она вкладывала в этот поцелуй все, что не могла сказать словами: о будущем, которого она надеялась избежать, о любви, которую боялась признать, о страхе потерять его снова — на этот раз навсегда.

Он ответил мгновенно.

Его руки сжались на ее талии так, что она невольно вскрикнула, и этот крик, приглушенный, жадный, разжег пожар. Он углубил поцелуй, и мир перевернулся. Алисия чувствовала вкус его губ — соленый, с горчинкой рома, который он пил в ожидании ее возвращения. Чувствовала, как его язык встречается с ее, требуя, подчиняя, заставляя забыть обо всем, кроме него.

Он подхватил ее на руки — легко, будто она ничего не весила, — и она обхватила его за шею, прижимаясь ближе, чувствуя, как его сердце колотится в такт ее собственному. Он пронес ее через комнату, не отрываясь от ее губ.

Дверь в спальню распахнулась от удара ногой, и он переступил порог, не выпуская ее из объятий.

В комнате было темно. Только лунный свет, пробивающийся сквозь окна, серебрил полосками паркет, разбросанные бумаги на столе, край кровати, застеленной тонким шелковым бельем. Пахло деревом, морской солью и им — тем острым, мужским запахом, от которого у Алисии кружилась голова.

Он опрокинул ее на кровать, и она охнула, когда матрас прогнулся под тяжестью его тела. Он навис сверху, опираясь на руки, и в лунном свете его лицо было прекрасным и страшным одновременно — точеные скулы, четкая линия губ, глаза, горящие огнем страсти.

— Я ненавижу, когда ты уходишь, — прошептал он, опускаясь ниже, прижимаясь к ней всем телом. Она чувствовала его желание — твердое, горячее, неутолимое. — Я ненавижу каждую секунду, когда тебя нет рядом.

— Я здесь, — выдохнула она, выгибаясь навстречу ему. — Я здесь, Джейкоб. Я...

Он не дал ей договорить.

Его губы нашли ее шею, и она застонала, чувствуя, как его язык скользит по пульсирующей жилке, как зубы покусывают нежную кожу, оставляя следы, которые будут гореть до утра. Его руки спустились к вороту ее платья, и пуговицы послушно выскользнули из прорезей.

— Я хочу видеть тебя, — прорычал он, нетерпеливо стягивая с нее платье, сорочку, слой за слоем. — Хочу чувствовать тебя. Всю.

Он раздевал ее с мучительной нежностью, и в этой нежности была такая глубокая, первобытная страсть, что у Алисии перехватывало дыхание. Его пальцы скользили по ее коже, оставляя за собой дорожки огня, и она выгибалась навстречу каждому прикосновению, теряя счет времени, теряя себя.

Когда его губы коснулись ее груди, она вцепилась в его волосы, прижимая его ближе, и услышала свой собственный стон — низкий, протяжный, полный такого желания, что его хватило бы, чтобы зажечь море.

— Боги, — прошептал он, отрываясь на мгновение, чтобы посмотреть на нее. — Какая же ты красивая...

Когда она осталась совсем нагой, он накрыл ее собой, прижимаясь всем телом, и она чувствовала, как его рубашка трется о ее обнаженную кожу, как его бедра вжимаются в ее, как его желание пульсирует в такт ее собственному.

— Скажи, что ты моя, — потребовал он, глядя ей в глаза. — Скажи, что я не просто...

— Я твоя, — перебила она, обхватывая его лицо ладонями, вглядываясь в серебристые глаза, которые смотрели на нее с такой жадной, отчаянной надеждой. — Только твоя. Всегда твоя.

Что-то сломалось в нем. Или, может быть, наоборот — собралось воедино. Она видела, как его глаза стали темными, почти черными, как напряглись мышцы, как перехватило его дыхание.

Он отстранился ровно настолько, чтобы стянуть через голову рубашку, и Алисия замерла, глядя на его тело — широкие плечи, сильные руки, грудь, покрытая легкой порослью светлых волос, убегающих вниз, к поясу штанов. И шрамы. Множество шрамов — старых и новых, белых и розовых, напоминающих о каждом бое, каждой опасности, через которую он прошел ради нее.

— Смотри на меня, — сказал он. — Я хочу, чтобы ты видела, как я люблю тебя.

Он вошел в нее резко, с рычанием, и Алисия вскрикнула, вцепившись ногтями в его плечи.

Мир сузился до одной точки — до него. До его ритма, его дыхания, его имени, которое она шептала, стонала, кричала в темноту каюты. Он двигался в ней, и каждое движение было как удар — глубокий, сильный, доводящий до грани безумия. Она чувствовала, как напрягаются его мышцы под ее пальцами, как капли пота падают на ее грудь, как его губы ищут ее губы, чтобы заглушить крики, которые рвутся наружу.

— Джейкоб... Джейкоб...

— Вот так, — прохрипел он, ускоряясь.

Волна накрыла их одновременно.

Алисия чувствовала, как он содрогается, как напрягается каждая его мышца, как его крик — хриплый, рваный, почти болезненный — застывает у нее на губах. И в этот момент, когда мир рушился и собирался заново, она поняла то, что должна была понять много лет назад.

Он не просто любил ее. Он жил ею. Каждым вздохом, каждым ударом сердца, каждой мыслью. И если она потеряет его — не в том будущем, которое она надеялась изменить, а сейчас, сегодня, этой ночью — она потеряет себя.

…А потом наступила тишина.

Только их дыхание, смешанное и тяжелое. Он скатился с нее, притянул к себе, уткнулся лицом в ее волосы, и она чувствовала, как его руки дрожат — этот сильный, несгибаемый мужчина трепетал, как мальчишка.

— Если завтра ты не вернешься, — сказал он тихо, и голос его был хриплым, сломанным, полным той уязвимости, которую он никому, кроме нее, никогда не показывал, — я пойду за тобой хоть на край света. Клянусь всеми богами, Алисия. Даже если ты прикажешь остаться.

Она не ответила.

Только прижалась крепче, чувствуя, как по щеке скатывается слеза, горячая, соленая, пахнущая морем и отчаянием.

«Не дай мне его потерять, — мысленно взмолилась она той силе, которая вернула ее в этот день, в эту ночь, в его объятия. — Не дай мне сделать так, чтобы он снова меня ненавидел. Не дай мне снова убить его любовь».

Утром в дверь постучали — один длинный удар, три коротких — кто-то свой.

Алисия накинула халат, подошла к двери, приоткрыла.

На пороге стоял Томми.

— Капитан! — выдохнул он. — Поручение выполнено! Ваша сестра и ее семья на перевале. Их встретили люди барона. Через три дня они будут в горах.

Алисия выдохнула — с облегчением, которое не чувствовала уже много дней.

— Ты уверен?

— Точно, капитан. Я сам проводил их до развилки. Дальше они поехали с проводником.

— Молодец, — она потрепала его по голове. — Иди отдохни. Сегодня у нас будет трудный день.

Томми кивнул, зевнул и побрел в свою комнату.

Алисия закрыла дверь, прислонилась к ней спиной.

— Сестра в безопасности, — сказала она. — Теперь я могу идти к герцогу.

Джейкоб уже оделся и стоял у окна, глядя в темноту.

— Ты уверена, что не хочешь, чтобы я поехал с тобой? — спросил он.

— Уверена. — Алисия подошла к нему, поправила ворот его рубашки. — Ты нужен на корабле. Я поеду к тете Маргарет, она поможет мне собраться на бал. А ты — на «Месть». Проверь все, подготовь команду. Через три дня мы встречаемся в бухте Святого Михала.

— А письмо отцу Бенедетто? — напомнил он.

— Я отправлю его от тетушки.

Джейкоб кивнул. Он взял ее лицо в ладони и быстро поцеловал.

— Возвращайся, — прошептал в губы.

— Обязательно, — ответила она.

Он вышел.

Утром Алисия отправила Грету — свою мнимую компаньонку — домой с щедрым вознаграждением.

— Спасибо тебе, — сказала она, обнимая старуху. — Без тебя ничего бы не вышло.

— Ты только береги себя, чертовка, — буркнула Грета, пряча мешочек с монетами.

Алисия оделась в простое дорожное платье и вышла во двор, где ее ждал экипаж.

— На улицу Роз, — сказала она Томми, исполняющему роль ее пажа.

Карета тронулась.

Особняк тети Маргарет встретил ее запахом свежей выпечки и цветущего сада.

Старая леди уже ждала в гостиной, окруженная служанками с коробками и сундуками.

— Сегодня ты идешь на бал — сказала Маргарет вместо приветствия, окидывая ее цепким взглядом. — И ты будешь самой красивой женщиной там.

Они поднялись наверх — в будуар, где уже были разложены платья, драгоценности, веера и перчатки…

Алисия стояла посреди спальни, чувствуя себя куклой, которую наряжают к празднику.

— Это платье не годится, — сказала Маргарет, когда первое облачение — бледно-розовое, с пышными рукавами — натянули на Алисию. — Слишком невинное. Она не должна казаться девочкой. Она должна быть женщиной. Загадочной. Опасной. Подайте вот это, темно-синее. Как море в шторм.

Принесли темно-синее платье. Оно было из тяжелого бархата, с глубоким декольте и рукавами, открывающими плечи. Серебряная нить, вплетенная в ткань, мерцала при каждом движении, как лунная дорожка на воде. Кружева на вороте и манжетах были такими тонкими, что казались сотканными из морской пены.

— Да, — сказала Маргарет, окинув Алисию взглядом. — Это оно.

Служанки зашнуровали корсет, и Алисия охнула, когда ребра сдавило. Она привыкла к мужской одежде, к свободным рубашкам и курткам, к тому, что можно дышать полной грудью. Теперь каждый вдох был коротким, поверхностным, и это придавало ее голосу ту самую загадочную хрипотцу, о которой говорила Маргарет.

— Терпи, — сказала старая леди, заметив ее гримасу. — Красота требует жертв. И чем опаснее женщина, тем теснее ее корсет.

Волосы уложили в высокую прическу, закрепили серебряными шпильками, оставив несколько локонов падать на плечи. Маргарет собственноручно наложила на лицо Алисии легкий слой белил, подвела глаза угольным карандашом, сделала губы алыми, как кровь.

— Теперь, — сказала она, отступая на шаг, — последнее.

Она подошла к комоду, достала футляр из черного бархата, открыла. Внутри, на белом шелке, лежало колье — сапфиры в серебряной оправе, такие темные, что казались почти черными, и в центре — крупный камень, в глубине которого горел огонь, как в морской пучине в шторм.

— Это принадлежало твоей матери, — сказала Маргарет. — Она носила его в день свадьбы. Единственное, что удалось спасти от хищных ростовщиков. Я должна была продать его и вызволить ее из тюрьмы, но бедняжка скоропостижно скончалась. Возможно, не своей смертью, но мне ничего не известно наверняка… Я хранила его для тебя.

Алисия коснулась камня пальцами. Он был теплым, живым, и когда Маргарет застегнула колье на ее шее, она почувствовала, как по телу разливается странное тепло, как будто что-то проснулось внутри.

Она подошла к зеркалу и замерла.

Из отражения на нее смотрела незнакомка. Темные волосы, уложенные в высокую прическу, открывали тонкую шею, на которой мерцал сапфир. Глаза, подведенные углем, казались почти черными, глубокими, бездонными. Платье облегало фигуру, подчеркивая талию, и струилось к полу тяжелыми складками.

— Ты вылитая Вэнс, — тихо сказала Маргарет, стоя у нее за спиной. — Вот теперь ты готова.

Когда Алисия вышла в коридор, чтобы спуститься вниз, Томми ждал ее у лестницы.

Он был отмыт, аккуратно причесан и одет в ливрею пажа, черную, с серебряным галуном — и должен был сопровождать уважаемых родственниц на маскараде. На самом деле, его задача была найти и вскрыть сейф в кабинете герцога, чтобы завладеть ключом от семейной шкатулки Вэнсов.

Карета громыхала по булыжной мостовой, и Алисия смотрела в окно на огни Бельтайна, зажигающиеся в сумерках. Маргарет сидела напротив, прямая, как статуя, с лицом, которое ничего не выражало, но глаза ее смотрели в темноту с той же хищной настороженностью, что и у Алисии.

— Ты готова? — спросила она, когда карета остановилась у особняка герцога.

Алисия посмотрела на здание — огромное, каменное, с колоннами и статуями на крыше, с окнами, в которых горели сотни свечей, с дверями, распахнутыми настежь, чтобы впустить гостей. Оттуда доносилась музыка, смех, звон бокалов — звуки мира, в котором она никогда не жила.

— Не могу, — призналась Алисия. — Каждую минуту кажется, что я что-то упустила. Что герцог уже знает, где Лили. Что его люди уже в пути.

— Конечно, его люди ищут ее, — усмехнулась Маргарет. — Но горы опасны для тех, кто не знает дорог. Томас вырос там. Они в безопасности.

— Тогда я готова!

— Помни главное, — Маргарет взяла ее за руку, сжала, — ты — баронесса Вэнс. Ты вернулась из Селеции после долгого отсутствия. Ты ничего не знаешь о пиратах, о Черной Метке, о своем прошлом. Ты — леди. И никто не должен усомниться в этом.

— Я помню, — ответила Алисия.

— И еще, — Маргарет помедлила, — герцог опасен. Он умен, хитер и жесток. Он будет проверять тебя. Испытывать. Не поддавайся. Не показывай страх. Не показывай слабость.

— Это я умею лучше всего, — сказала Алисия, и в голосе ее зазвенела сталь.

Маргарет улыбнулась — впервые за весь день.

— Вижу, — сказала она. — Ты — дочь своего отца. И своей матери. А теперь иди!