ГЛАВА 20

С высоты десятого этажа огни ночного Лондона сливаются бесконечной чередой новых созвездий в бесконечно тёмной мгле. Словно небеса падают на землю.

Я бездумно рассматриваю развернувшуюся панораму снова и снова в мучительном ожидании того момента, когда единственный пациент этой палаты откроет глаза.

Проходит больше четырнадцати часов с тех пор, как он принял яд. И моё сердце сжимается непонятной болью каждый раз, стоит только задуматься над этим. Будто во мне самой смертельной отравы ничуть не меньше. Хотя, если хоть немного перестать отрицать и притворяться, тогда становится понятно, что моя душа в самом деле отравлена ничуть не меньше, чем организм мужчины. Вот только в моём случае никакое переливание крови не поможет. Медицина тут совершенно бессильна.

Мой личный яд, пропитанный соблазном…

Маркус Грин.

Его ресницы едва заметно подрагивают — дыхание тихое, равномерное. Скорее всего, брюнет видит какой-то сон. А вот я уснуть никак не могу. Несмотря даже на то, что до рассвета остаётся не так уж и много времени. Вновь и вновь я до судорог в пальцах сжимаю кулаки всякий раз, когда желание прикоснуться к мужчине берёт верх над всеми сомнениями, витающими в истерзанном противоречиями разуме.

И всё-таки…

Пришла же попрощаться.

Вот и попрощаюсь!

Проклиная себя за слабостью и неуместный порыв, который не в силах побороть, я бесстыдно обманываю собственный рассудок — осторожно обвожу контур мужского лица всего в каком-то жалком дюйме от желанного прикосновения.

Скулы, линия подбородка, тронутые щетиной — суровые и одновременно с тем безмятежные черты, оставшиеся в моей памяти подобно безвременному образу, который уже ничем не вытравишь и не сотрёшь.

Я прикрываю глаза, впитывая в себя едва уловимое ощущение того, как ладонь покалывает, будто бы по ней пропускают разряды электричества. И вздрагиваю от неожиданности, как только моё запястье оказывается перехвачено.

Ультрамариновый взор слегка затуманен, но смотрит на меня пристально, неотрывно. Англичанин сжимает хватку крепче и делает то, на что я не могла решиться несколько часов подряд. Он прижимает мою руку к своим губам, оставляя на кончиках пальцев подобие ласкового поцелуя.

— Доброе утро, Маркус, — улыбаюсь с искренним теплом, пока сердце утопает в приливе необъятной горечи.

Ведь именно сейчас я чётко и ясно осознаю, насколько же сильно в действительности не хочу уходить. Не только из этого помещения или здания. Вообще, из жизни находящегося рядом.

— Доброе утро, цветочек, — хрипло шепчет мужчина в ответ.

Я по-прежнему улыбаюсь, глядя на него. И перехватываю его руку, отнимая от лица, укладывая на постели в прежнем положении. Во внешнюю сторону ладони воткнута игла, к которой ведёт капельница с прозрачным раствором, но, кажется, Грин этого и не замечает вовсе. Как и всё то, что нас окружает.

— Кофе, который ты выпил, был отравлен, — пускаюсь в пояснения, хотя их никто и не требует. — Закери сказал, Марсель не при чём. Камеры зафиксировали ту, что подлила яд. Сейчас её ищут, — отстраняюсь и отступаю на шаг назад.

Маркус хмурится и пытается приподняться, но ничего не выходит. В итоге он устало вздыхает и опускает голову обратно на подушку, уставившись в потолок.

— Её? — переспрашивает мрачно.

— Что, есть предположение, кого именно? — интересуюсь встречно, по-своему расценив его реакцию, и отворачиваюсь к окну.

Отчего-то кажется, будто в данный момент мы думаем об одной и той же. И ныне мёртвая незнакомка, покинувшая ипподром на сером седане, — совершенно не причём. Хотя и подтверждения вслух я не получаю. Грин просто-напросто молчит.

А вот я…

— Мне нужно тебе кое-что рассказать, — озвучиваю, пока решимость окончательно не испаряется. — Думаю, тебе стоит знать, прежде чем… я уйду.

И на этот раз я не получаю ответа. Впрочем, и не нуждаюсь ни в чём подобном. Главное, закончить то, зачем явилась сюда. Огни ночного города за окном до сих пор перед моими глазами, хотя я уже и не вижу ничего. И начинаю с самого начала.

— Я не знаю, кто мой отец. Никогда не видела его. Да и не стремилась к этому. Не знаю кто моя мать. Она отказалась от меня сразу после родов. Первые пять лет своей жизни я провела в детском доме. Самые паршивые пять лет из всей моей жизни, на самом деле, — перечисляю факты своего прошлого бесцветным, ничего не выражающим тоном.

Не желаю, чтобы Маркус решил, будто бы я жалуюсь. Нет, не жалуюсь. Всего лишь хочу, чтобы он понял, насколько для меня важно всё то, что происходит сейчас.

— Из приюта я сбежала. Хватило глупости сделать это зимой, в новогодние праздники, в жуткий холод. Правда, на тот момент, мне было всё равно. Точно бы замерзла насмерть, если бы меня не подобрал кое-кто, — запинаюсь, делая глубокий вдох. Слишком яркие воспоминания пробуждает собственный рассказ. — Анна. Она подобрала меня. Хотя и сама на тот момент была всего лишь подростком — далеко не взрослой. Вот так у меня появилась старшая сестра. Та, которая всегда заботилась и оберегала… не только от холода или голода. Анна стала для меня своеобразным щитом от целого мира. Дала мне столько всего, что не каждая семья может дать своему ребёнку. Мне было шестнадцать, когда мы переехали жить в другую страну. В Америку. Я поступила в колледж. Получила новое гражданство. И ни на одно долбанное мгновение не задумалась тогда, откуда у такой же сироты, как и я, берутся на подобное возможности и средства. Анна очень хорошо прятала от меня другую сторону этой нашей жизни. А может я просто-напросто не хотела замечать, наслаждаясь своей наивностью и перспективным будущим. Наркота, проституция… Прежде я думала, что столкнусь с чем-то таким только в какой-нибудь криминальной сводке, — снова замолкаю ненадолго, сопротивляясь подступающим слезам. — Всё изменилось, когда она исчезла почти два года назад. Вот тогда мне и пришлось снять свои розовые очки, оставшись с настоящей реальностью один на один… — следующий за этим промежуток моей жизни я опускаю, не собираясь делиться этим вообще с кем-либо то ни было, не только с медиамагнатом. — Что с ней стало, я узнала чуть больше года назад. И так и не увидела её больше. Только фотографии. Отвратительные. Жуткие. Мерзкие. А ещё узнала всё то, что привело меня сюда, к тебе… на тот аукцион, — заканчиваю исповедь и крепко зажмуриваюсь, сцепив руки за спиной.

По-прежнему не смотрю на того, для кого говорю — только на стекло, за пределами которого начинают тускнеть городские огни. И изо всех сил игнорирую налёт скорби и печали, постепенно заполняющий душу.

— Нет никакого старшего брата, проигрыша в карты, или тех, кто заставил меня быть около тебя. Меня зовут Станислава Черкасова. И я намеренно влезла в твою жизнь, потому что считала, что именно ты виновен в том, что стало с моей старшей сестрой.

Ну вот… Сказала.

Даже дышать становится легче. Несмотря на то, что проходит не меньше пяти минут абсолютной тишины, которую я так упорно ненавижу.

— Хм… довольно смело, — наконец, нарушает затянувшееся молчание Маркус.

Только теперь у меня хватает сил обернуться к нему.

— Вообще-то не очень, — невольно морщусь. — Учитывая, что ты даже сесть не в состоянии сейчас, не то, чтоб встать и приблизиться ко мне… — выдавливаю из себя виноватую улыбку. — Тем более, что я вскрыла твой сейф и забрала оттуда твой пистолет… — умолкаю, не договорив.

Остальное для него и так должно быть понятно.

— Хм… Что ещё ты оттуда забрала?

Удивительно, но англичанин совсем не злится. Разве что немного озадачен. Может быть слегка растерян. Однако, как ни стараюсь, я не нахожу ни единого признака гнева или ярости в ультрамариновом взоре, изучающем меня, словно в первый раз.

— Документы. На своё имя, — сознаюсь честно. — Другие… оставила.

На лице мужчины расцветает привычно небрежная ухмылка. Он переворачивается на бок, слегка поморщившись, и вытаскивает из руки катетер с капельницей. Немного погодя и вовсе садится. На белом больничном постельном белье остаются багровые капли, когда Маркус отбрасывает довольно внушительную иглу в сторону. Мужчина явно собирается встать на ноги… чего делать ему явно не рекомендуется.

— Не надо, — в пару шагов оказываюсь рядом с ним и сжимаю обеими руками его плечи, не позволяя подняться. — Не вставай.

По внешней стороне его ладони стекает кровь. Англичанин определённо совершил ошибку, избавившись от катетера таким нетривиальным способом.

— Я позову кого-нибудь из медицинского персонала, — добавляю вынужденно.

Вот только покинуть палату мне не удаётся. Ровно, как и отойти от самого брюнета.

— Ты целый год думала, что я убил твою сестру, — он возвращается к прежней теме разговора, банально перехватывая мои запястья, удерживая около себя. — Но изменила своё мнение менее чем за неделю. Почему?

Хороший вопрос.

И я до сих пор не могу найти на него верный ответ.

Во мне живут лишь только догадки.

— Ты приложил довольно много усилий, чтобы сохранить мне жизнь. И сам чуть не умер при этом, — начинаю с самого очевидного. — Кроме того, в свете последних событий, я считаю, что виновна Эбби.

Как и в случае с Закери, я вижу неподдельное недоумение в глазах собеседника.

— Эбби? — в неверии переспрашивает Маркус.

— Да, — киваю в подтверждение. — У неё есть мотив и возможность. Она была знакома и со мной, и с Анной. Да и психологический портрет вполне соответствует, учитывая случай с оранжереей в твоём поместье. К тому же, Эбигейл Олдридж сняла крупную сумму наличных перед происшествием на ипподроме, а затем скрылась в неизвестном направлении.

— Хм… Полицейская академия? — вопрос, но в вместе с тем — безоговорочная констатация факта.

Ошибочная, к слову.

— Военная, — поправляю, с натянутой улыбкой. — И я её не закончила.

Мои запястья всё ещё находятся в плену чужой хватки. Судя по всему, избавлять меня от неё мужчина не намерен. Слишком уж внимательно его взгляд блуждает по моему лицу, пока в глазах ультрамаринового оттенка светится задумчивость.

Становится неловко…

— Конечно, прямых доказательств у меня на данный момент нет, и всегда остаётся вероятность того, что я ошибаюсь. Тот же твой друг — Закери, тоже вполне может подойти под большую часть из озвученных мною критериев обвинения, — продолжаю былую тему разговора, надеясь тем самым отвлечься от не вовремя нахлынувшего чувства. — Или же из тебя самого — обманщик более искусный, чем из меня. То, что к смерти Анны причастны не те, кто работает на “Oz”, я знаю наверняка, так что других кандидатов в убийцы пока просто не наблюдается.

Последнее, обозначенное мною, совсем не радует. Но я успокаиваю себя тем, что прежде Маркус Грин никак не мог знать кем я являюсь… Да и к чему столько сложностей? Убил бы меня сразу, ещё в Риме — и всё.

— Так вот зачем тебе мой “Glock”, - понимающе протягивает мужчина, а уголки его губ подрагивают в намёке на улыбку.

— Нет, не поэтому, — качаю головой в отрицании. — На тот случай, если ты решишь придушить меня, когда я сообщу тебе о том, что больше не вижу необходимости играть роль послушной рабыни, — подвожу к финалу своих изъяснений.

Вот теперь мужчина заметно напрягается.

— Ты не можешь уйти от меня, — произносит сухо, сдавливая пальцы вокруг моих запястий сильнее. — По крайней мере, сейчас, — поправляет сам себя.

А я-то думала, что самая сложная часть уже позади…

— Деньги, которые ты заплатил за контракт по аукциону, я верну, — отзываюсь миролюбиво, борясь с желанием отдёрнуть руки и оказаться как можно дальше от мужчины. — А всё, что касается “AlsoppLine”, мы можем уладить и дистанционно.

Взор цвета тёмный ультрамарин наполняется тяжестью. Становится практически чёрным. Маркус прищуривается, а на его лице появляется жестокая ухмылка. Он резко поднимается с кровати, вынуждая меня пошатнуться от неожиданности.

Вот кто бы сказал, что десять минут назад он и головы с подушки поднять не мог…

— Ты не уйдёшь, цветочек, — повторяет он уже слышанною мною прежде и склоняется ближе. — Я тебя не отпущу, — скатывается до тихого шёпота мне на ухо, который отражается в сознании похлеще самого громкого крика.

По спине пробегает липкий холодок.

А ведь вроде и не должна бояться…

— Почему? — спрашиваю, не разбирая сказанного.

Просто сердце внезапно начинает колотиться как бешеное. И этот ритм частых быстрых ударов я слышу гораздо отчётливее, нежели собственный голос.

— Я обманула тебя, вошла в твой дом, выбрав для этого самый подлый момент твоей слабости и забрала твои личные вещи, которые ты так оберегал от посторонних. Я только что сожгла все мосты, которые могли бы позволить мне вернуться к тебе, будто бы ничего такого и не было прежде. Ты чуть не умер из-за меня, — продолжаю, поскольку молчание вновь начинает затягиваться. — Так почему ты всё ещё хочешь, чтобы я осталась? Для чего? В этом совершенно нет никакого смысла…

Последнее в своих мыслях я искала не раз.

К сожалению, и правда, не нашла.

Но, по непонятной причине, Маркус считает иначе.

Мужчина отпускает мои руки, но перед этим вынуждает обнять его за шею, приблизив к себе вплотную. Его ладони плавно скользят по линии моей талии, а после сжимают в крепких объятиях. Чужое дыхание касается виска, опаляя не только кожу, но и сам разум. Я начинаю теряться в этих ощущениях. Тех самых, что не имею права испытывать.

— Обмани меня ещё. Сожги меня. Убей… Но не уходи.

Мужчина тяжело и шумно дышит, сдавливая в своих руках с такой силой, что объятия становятся болезненными. Даже по прошествии минуты он не отстраняется. И мне не позволяет отодвинуться ни на дюйм.

— Я…

Понятия не имею что сказать!

— Я… позову медсестру. У тебя кровь идёт, — меняю направление разговора.

Но англичанин всё равно не отпускает.

— Маркус, — перемещаю одну из ладоней от его шеи к лицу и прижимаюсь губами к щеке в подобии поцелуя. — Я… Да, наверное, ты прав, — капитулирую вынужденно. — Мне стоит остаться. По крайней мере, пока не найдут Эбби.

Почти каждое моё слово — ложь. Но я настолько хочу верить в неё, что убеждаю себя, будто бы не вру сейчас самым бессовестным образом. Словно я действительно должна остаться… по другой причине. Просто потому, что и сама хочу этого.

— Не думаю, что это сделала Эбби, — наконец, заговаривает Грин, ослабляя хватку на моей талии. — Эбби импульсивна и порой не в меру легкомысленна — совсем не заботится о последствиях своих поступков, но она не настолько жестока.

Он, и правда, её защищает?!

И почему меня это так бесит…

— Медсестра, Маркус, — напоминаю о том, о чём сказала уже не раз.

Брюнет недовольно кривится, но пререкаться и дальше по этому поводу больше нет необходимости. Дверь в палату бесшумно отворяется, а в комнату заходит та самая девушка, что несколько часов назад позволила мне воспользоваться служебным лифтом, а по возвращению разрешила остаться рядом с Грином.

— Я как раз собиралась за вами пойти, — зачем-то оправдываюсь, невольно задумавшись о том, какую картину она застаёт.

Англичанка вежливо улыбается мне в ответ, окидывая придирчивым взглядом отсоединённую капельницу и пациента, которому до сих пор хватает наглости удерживать меня около себя.

— Вам лучше лечь, — мягко проговаривает девушка, обращаясь к брюнету.

Дальше даже слушать не надо, чтобы знать, что он скажет.

И я не ошибаюсь.

— Мне будет лучше, если вы позовёте доктора, а затем принесёте мою одежду и документы на отказ от госпитализации, — недовольно морщится медиамагнат.

Ответом ему служит два обречённых вздоха.

— В вашем состоянии не рекомендуется покидать больницу, — возражает медсестра.

Я же в это время аккуратно подталкиваю мужчину к кровати, вынуждая его сесть.

— Моя одежда и документы на отказ от госпитализации, — мрачно отзывается Маркус.

В ответ на мой жест он одаривает меня не менее мрачным взглядом.

— Ваша одежда отдана мисс Риверс, — “переводит все стрелки” на меня быстренько-сдавшая-позиции-девушка и как ни в чём не бывало подходит к кровати, забирая использованную иглу для капельницы. — А доктор сможет прийти только утром, — добавляет невозмутимо. — Пожалуйста, потерпите ещё несколько часов, мистер Грин.

Судя по тому, что мрачности на мужском лице нисколько не убавляется, медиамагнат явно не согласен с обозначенным.

— Где моя одежда? — обращает он уже ко мне.

— Она испачкалась. Я отвезла её в поместье, — оправдываюсь и оборачиваюсь к небольшому диванчику у дальней стены, где по приходу оставила небольшую сумку. — И привезла тебе чистую, — указываю на принесённое с собой. — Твой телефон тоже у меня. Как и всё остальное, что было при тебе до отравления.

Брюнет в очередной раз недовольно морщится.

Словно капризный ребёнок.

— Ты привезла мне чистую одежду? — переспрашивает с недоверчивым прищуром.

Можно подумать, в этом есть что-то сверхъестественное.

— Привезла, — киваю в подтверждение.

На его губах расплывается странно рассеянная полуулыбка, эмоциональный оттенок которой я никак не могу определить.

— Ваша капельница, мистер Грин — напоминает о своём присутствии медсестра и распечатывает новую иглу. — Если продолжить сейчас, как раз к приходу доктора всё будет закончено. Вам сделали переливание крови. Это необходимо для восстановления организма.

Маркус снова морщится, брезгливо поджав губы.

— Раз уж я остаюсь, почему бы и тебе не сделать то же самое? — озвучиваю в ненавязчивом намёке с ласковой улыбкой.

Брюнет не отвечает. Тяжело вздыхает и, немного погодя, протягивает руку медсестре, позволяя той установить капельницу. И минуты не проходит, как прозрачный физраствор заново стекает по пластиковой трубке, попадая в его вену, а мы снова остаёмся вдвоём.

— Подойди, — негромко командует он и сам же притягивает меня к себе ближе, поймав за запястье. — Ложись, — следует очередным приказом.

Очевидно, кое-кто окончательно приходит в себя…

— Сюда? — уточняю недоверчиво, скосившись в сторону кровати, рассчитанной на одного человека. — Маркус, не сходи с ума.

В ультрамариновом взоре вспыхивает очень знакомая насмешка. (3303c)

— Поздно об этом говорить, цветочек, — флегматично сообщает Грин и дёргает на себя, вынуждая усесться к нему на колени. — Уже не исправишь, — отклоняется в бок и укладывается головой на подушку, располагая и меня рядом с собой. — Спи.

Как бы это ни было неправильным, но сопротивляться согревающим полу объятиям никак не выходит. Хотя, скорее всего, я просто-напросто слишком устаю за прошедший день, чтобы предаваться новому спору ещё и по этому поводу.

Да и, оказывается, на этой постели вполне удобно…