Глава 15. Семейные советы

В этот раз Аннет не радовали даже два новых платья, привезённые матерью из Реюньона, ни веер из страусовых перьев, ни новые серьги…

Дом уже погружался в сон, но Аннет видела, что родители ещё не легли. Она слышала, как её мать, проверив служанок, отправила записку мадам Фрессон и коробку с украшениями к завтрашнему балу, а затем удалилась с отцом в кабинет.

Аннет знала, что там сейчас и будет решаться её судьба. Ведь что бы ни говорил отец, в их семье всё всегда делалось так, как хотела мадам Селин. И хотя в обществе утончённая и хрупкая Селин Бернар обычно играла роль послушной жены, но её милая улыбка, сочувствие и сладкий голос никого обмануть не могли. Все знали, что характер у этой женщины всё равно что ружейный шомпол, только завёрнут в розовый атлас.

Аннет прокралась под лестницу в каморку, туда, где в стене была щель, через которую можно услышать, о чём говорят в кабинете, и замерла в темноте посреди хозяйственного инвентаря, вся превратившись в слух.

За закрытыми дверями кабинета сегодня будет обсуждаться её будущее и ситуация с кузиной Летицией и Жильбером Фрессоном. И ей обязательно нужно знать, что решит мать.

— …и уж, конечно, вовсе не о такой невестке я мечтала! — услышала Аннет голос матери. — Но, если у нас уж совсем ничего не получится, то… с другой стороны, смотри, если поместье будет разделено на три части и Филипп женится на Летиции, то, сам подумай, дорогой, — голос Селин стал тише и мягче, — для нас это даже выгоднее, чем делить «Жемчужину» напополам с твоим братом Алленом. Две трети поместья перейдут к нам, и это лучше, чем половина, и уж точно лучше, чем всё отдать этой полукровке. Конечно, ты рассчитывал породниться с Шарби, но за свою Нинель они ведь дают гораздо меньше, чем стоимость доли Летиции в «Жемчужине».

— Вряд ли Аллен этому обрадуется, — раздражённо ответил Готье.

— Браку Филиппа и Летиции?

— Он ведь уверен, что мы избавимся от притязаний племянницы на наследство и всё подели пополам…

— Пусть и будет уверен. Ему пока не следует об этом знать, — мягко ответила Селин. — К тому же у нас сейчас другая забота: как я поняла, ухаживания Филиппа не увенчались успехом?

— Наш сын, к сожалению, в этом вопросе оказался не на высоте, а чёртова племянница положила глаз на Жильбера Фрессона, — раздражённо ответил Готье. — И вот что нам со всем этим делать?

— Аннет сказала, что они уже выяснили этот вопрос с кузиной, и Летиция больше не будет давать поводов месье Фрессону…

— Да? — Готье коротко усмехнулся, прервав речь жены. — А наш кучер сказал, что они виделись сегодня вечером — обменивались цветочками! И знаешь, Жильбер Фрессон напросился ко мне завтра утром на разговор. Сдаётся мне, что беседовать мы с ним будем не о векселях.

— Вот как?

Сердце у Аннет упало, и даже руки затряслись.

Жильбер виделся сегодня с Летицией? Вот же дрянь! Подлая лицемерка! Наглая тварь! Да как она могла? Сидела за ужином как ни в чём не бывало! Расспрашивала мать про столицу! Врала прямо в глаза! Прощения у неё просила!

От осознания того, что подлой кузине удалось её провести, Аннет едва не сделалось дурно в затхлом воздухе каморки, и она принялась обмахиваться подолом платья, пропустив часть разговора родителей.

Когда она вновь приложила ухо к щели, они уже говорили о другом.

— …Рене Обьер выступил посредником, так что — аллилуйя! Дюран готов уступить нам землю, и это радостная новость, дорогая! — воскликнул Готье.

— Вот так просто уступить? — удивилась Селин.

— Ну да, цена будет вполне приемлемой. Теперь там хозяйничает Эдгар, сын Огюста. А насколько я знаю, он вообще не в курсе никаких дел своего отца. И похоже, что он человек разумный, раз решил не лезть в судебную тяжбу. Так что завтра мы ударим по рукам, и земля будет нашей, и к чёрту Фрессона с его спесью! Рене решил устроить нам мировую прямо на балу. Я ради этого даже презентую Эдгару Дюрану вот эту бутылку своего самого лучшего бурбона, которую берег для другого торжества, но думаю, такая жертва стоит того. А там, глядишь, мы тихо-мирно выкупим и все их долги. Это очень удачно, что безумный Шарль решил доверить управление плантацией племяннику. У нас не будет с ним проблем.

— А это, и правда, хорошая новость, — голос мадам Селин потеплел, — пожалуй, пора идти спать, дорогой. Я так устала с дороги. Завтра я займусь нашей племянницей, а ты — Дюранами, и главное, пусть Аллен остаётся в неведении… пока что. Всё уладится — вот увидишь…

Голоса удалились, закрылась дверь в кабинет, но Аннет ещё некоторое время сидела в темноте, обуреваемая противоречивыми чувствами. Хотелось взять ножницы и пойти изрезать все платья вероломной кузины, вцепиться ей в волосы и отхлестать, как Жюстину, букетом прямо по лицу — всё рожу ей расцарапать, жаль только, что нельзя. Будь её воля — сама бы выпорола эту мерзавку на конюшне. Там ей самое место!

Дрянь! Нечистая кровь! Лгунья! Что и взять с той, у кого в роду были черномазые! И ей ещё достанется треть поместья? Нет уж! Не бывать такому! И уж точно не стоит Филиппу на ней жениться! И даже на балу нечего с ней танцевать! Пусть останется ни с чем!

Наконец, она успокоилась, и вместо горячей ярости её душу постепенно заполнила холодная ненависть. А вместе с ней и понимание того, что орудие мести находится прямо в соседней комнате. Аннет выбралась из каморки, тихо вошла в кабинет — на столе лежала деревянная коробка с бутылкой бурбона, которую приготовил отец для подарка Дюранам. Аннет знала эту бутылку — отец хранил её для особых случаев и раньше держал за стеклом в буфете.

Она открыла коробку, провела пальцами по пузатому боку, по горлышку, добралась до пробки — та была залита зелёным воском.

У Ноэль найдётся такой воск.

Аннет, прихватив с собой бутылку, бесшумно поднялась в спальню и открыла сумочку, в которой прятала свои покупки, сделанные в лавке мадам Лафайетт.

Ты сама напросилась, Летиция! Вот пусть Дюраны всей семьёй тебя и ненавидят! Надеюсь, они разорвут тебя на части, как аллигаторы!

Она ножом для фруктов безжалостно содрала воск и вытащила плотно сидящую пробку — откуда только силы взялись?! Отлила немного бурбона в стакан, а взамен долила зелье из нужной бутылочки, оставив ещё немного и для Филиппа.

Пусть её брат тоже ненавидит эту дрянь, пусть никто на аукционе ни даст и луи за её маску! Пусть стоит там одна в своём мерзком жёлтом платье! И пусть Филипп будет всеми силами против женитьбы на ней, что бы там ни говорила мама!

Аннет посмотрела на оставшиеся две бутылочки и прищурилась. В одной из них любовь для неё, в другой — для кузины.

Отец сказал, завтра приедет мсье Жильбер? Поговорить об этой дряни? Отлично! Помнится, он любит лимонад…

Оставалась только одна бутылка — та, что обещала Летиции любовь. И Аннет всё никак не могла придумать кому же её подлить. Ненависть к кузине заставляла перебирать в уме самые мерзкие варианты, и в голову приходили то маклер из хлопковой биржи, толстый и вонючий, с большой коричневой бородавкой на носу и пятнами пота на рубашке, то длинный нескладный адвокат из конторы отца, с сальными волосами и язвой желудка. Но они были женаты, и Аннет понимала рассудком, что для достижения её цели ей нужен тот, кто может составить кузине партию и увезти её куда подальше — с глаз долой. Или кто-то с такой скверной репутацией, что от Летиции все будут бежать, как от чумы.

Аннет спрятала бутылочку в сумку, решив, что не стоит торопиться, и завтра на балу она обязательно найдёт нужную кандидатуру. Она победно улыбнулась и, прихватив бурбон, отправилась к Ноэль.

***

Утром Аннет появилась на завтрак как ни в чём не бывало. И хотя сохранять невозмутимое лицо ей стоило всех душевных сил, но ненависть к подлой кузине питала её хладнокровие. За столом сегодня собралось всё семейство, и тон задавала мадам Селин. Как хороший дирижёр управляет оркестром одним мановением тонкой палочки, так и жена Готье Бернара управляла этим домом одной лишь силой своего сладкого голоса. Служанки мелькали тихо и незаметно, как тени: тонко позвякивали фарфоровые чашки, исчезали грязные тарелки, словно из воздуха появлялись блюда с круассанами, кофейник и изящные вазочки с апельсиновым джемом. За столом никто не ругался, не спорил и не перечил, и даже Филипп был скромен и вежлив и не выглядел так, словно кутил перед этим всю ночь.

Аннет было любопытно, как подействовало зелье — сегодня с утра она велела Ноэль поменять кувшин с водой в комнате брата. Но Филипп за столом был странно молчалив и сдержан, и у Аннет закралось в душу нехорошее предчувствие — а что, если зелье не подействует? Или, может, оно действует не сразу? Или только после того, как кто-то выпьет и вторую часть? Ту, что про любовь?

Летиция была рассеяна и бледна и почти ничего не ела, и Аннет подумала, что вот и отлично, может, её подлая кузина тоже сляжет с кишечной лихорадкой? Было бы здорово. И Аннет даже участливо поинтересовалась, хорошо ли Летиция себя чувствует, но в ответ получила лишь холодный взгляд и короткое «Да».

Мадам Селин вела непринуждённую беседу со всеми, рассказывая о том, как прекрасно провела время в столице, о новых постановках в театре и цветении дикой вишни в королевском саду. И как будто невзначай раздавала задания всем присутствующим. Аннет после завтрака должна была ехать к мадам Фрессон, чтобы помочь с подготовкой к балу, Готье — проследить, чтобы доставили счета и бумаги на оплату оркестра и факиров, а Филиппа с Летицией отправили в кондитерскую мадам Брие за сладкими подарками и украшениями для торта.

— Этот бал — одни только заботы! И каждая пара рук на счету. Ты же поможешь мне, дорогая? — проворковала мадам Селин, обращаясь к Летиции.

— Конечно! — ответила та. — Но я могу съездить и одна, возьму в помощь Жюстину или кого-то из слуг. Думаю, кузен Филипп будет вам полезнее здесь, у вас ведь столько дел!

— Ну что ты, я, разумеется, помогу! — воскликнул Филипп с готовностью, отбрасывая салфетку.

— Но это всего лишь шоколадные фигурки, — попыталась возразить Летиция.

— И это отличный повод безнаказанно посетить лавку мадам Брие, — Филипп улыбнулся Летиции, — обожаю шоколад! Не бросай меня, кузина, иначе маман отправит меня к этим старухам наряжать зал или ещё что похуже.

— Но, ты мог бы помочь мне, — запротестовала Аннет.

— Ты и без меня разберёшься, — отрезал Филипп, не глядя на сестру, — а кузину не стоит бросать одну — у неё такое хрупкое здоровье. Вдруг ей опять сделается дурно?

Он воскликнул это с таким участием, что за столом повисла странная пауза, а затем мадам Селин улыбнулась мягко и подытожила:

— Раз никто не возражает — вот и чудесно.

***

— Я был у Бернаров ещё вчера, и обо всём договорился, — Рене Обьер стоял у окна во фраке и крахмальной рубашке, как и полагалось гостю на помолвке. — Они согласны. И если согласны вы, то дело в шляпе.

В это утро в доме на рю Гюар гости появились рано. И в первую очередь — Рене, дядя Шарль и кузены Грегуар и Марсель, потому что перед помолвкой предстояло провести семейный совет.

Разумеется, совет был для Эдгара формальностью. Независимо от того, что скажут его родственники, он всё равно решил помириться с Бернарами, но стоило оказать родне дань уважения, позволив высказаться, и убедить их вести себя прилично на сегодняшнем балу. Рене договорился, что акцию торжественного примирения между семьями там и проведут. Бернары были не против, и сам Готье готов был обсудить с Эдгаром вопрос по спорному участку земли. Эветт возражать против перемирия не стала. Осталось только убедить дядю Шарля и его сыновей не набрасываться на Бернаров прямо на балу. И последнее было, наверное, самым сложным. А дальше Эдгар планировал лично вести с ними дела в Альбервилле.

Дела понемногу налаживались. Банк Фрессонов обещал снизить ставку, отец Флёр — помочь с поставками сахара нынешней осенью под кабальный контракт, Бернары готовы были уступить и отказаться от суда. Оставалось купить рабов, выгнать управляющего и убедить дядю Шарля и кузенов не убивать Готье прямо на балу.

Дядя Шарль нервными шагами мерил комнату, заложив руки за спину. Его тощая фигура во фраке напоминала гигантскую серую цаплю, что бродит по болоту в поисках лягушек. Он то и дело хватался пальцами за галстук, который, по всей видимости, его душил, а, может, его душила злость на Бернаров, но он был категорически против предстоящего примирения.

— Да ни в жисть! Что бы я с этими сучатами мировую пил? — хрипел дядя, и его лицо, и так красное от похмелья, краснело ещё больше.

— Да не надо пить с ними мировую, — ответил Эдгар спокойно, — вернее… надо. От одного бокала вина ничего тебе не сделается. А дальше я всё возьму на себя, ты просто не вмешивайся.

— Ты говоришь так, племянничек, будто это я тут всему мешаю!

— Я говорю так потому, что если мы этого не сделаем, то судебные издержки сожрут всё то, что ты ещё не прокутил со шлюхами на Эспаланда Руж, — резко оборвал его Эдгар.

— Так это я, по-твоему, ещё виноват во всём? — дядя остановился, вперив в племянника горящий взгляд.

— Нет, я такого не говорил. Я просто предлагаю сделать перерыв в этой войне, пока я не улажу все финансовые вопросы.

— «Пока ты не уладишь»?! А ты уладишь?

— Ну а за каким чёртом я тогда здесь? — вспылил Эдгар.

— А я бы грохнул старого пирата, да и вся недолга! — пробасил Грегуар, наливая себе бурбон. — Я слыхал, что Готье последнее время с ним на ножах, так, может, самое время сделать адвокатишке подарок и отправить старого пирата в пекло?

— И спалить всё к чертям! — хрипло рассмеялся Марсель и щёлкнул пальцами.

— Никто ничего палить не будет. И убивать никого — тоже, — Эдгар потёр рукой лоб и посмотрел на Рене с видом мученика.

Переговоры шли уже битый час, а предложения всё крутились вокруг двух тем: поджога и убийства Анри Бернара.

— Мсье Дюран, — Рене мягко обратился к Шарлю. — Я, как человек со стороны, вижу ситуацию немного по-другому. Готье пытается обойти вас законным путём с этой землёй, но по сути ведь — обмануть, просто через суд, ну так будьте хитрее. Обманите и вы его, да так, чтобы он не понял. Сделайте вид, что согласны, помогите Эдгару решить ваши проблемы, а уж потом… Никто же не заставляет вас жить с Бернарами в мире вечно?

— А он дело говорит! — воскликнул Грегуар.

— Ты предлагаешь обдурить сучёныша Готье? — прищурился Шарль, замерев посреди комнаты.

— Если уж совсем грубо, то да, — развёл руками Рене. — Помиритесь сейчас, оформите дела с участком, а потом уж стреляйте в кого хотите.

— Ну так это другое дело! А то мой племянник-святоша, поди же ты, и землю ему хочет отдать, и мировую с ним пить, и тёплым воздухом дуть в задницу клятым Бернарам! — прохрипел Шарль, отхлебнув бурбона. — Но и я не прочь сначала подуть, а потом приложить горячей кочергой!

Марсель и Грегуар расхохотались.

— Так, значит, мы договорились? — устало спросил Эдгар, посмотрев на дядю исподлобья. — Вы сегодня изображаете мир, потом все разъезжаются, я решаю вопрос с бумагами, а дальше посмотрим. Такой вариант всех устраивает?

— А дальше поглядим-поглядим, — усмехнулся дядя Шарль, — набросим петлю на шею старому козлу!

Эдгар глянул на часы и тихо выругался. Он совсем забыл, что ему надо заехать в кондитерскую за тортом — Флёр попросила его об этом вчера. Такая уж тут традиция, что жених выбирает торт сам. Флёр, конечно, подсуетилась и велела кондитеру изготовить то, что нужно, а Эдгару оставалось только сделать вид, что он его выберет и вручит невесте, но он так много времени потратил на семейный совет, что теперь уже повсюду опаздывал.

Рене увязался за ним — кому захочется слушать битый час планы мести семье Бернар, которые строили дядя и кузены Эдгара. Вчера к мсье Обьеру приехала жена, и поэтому в кондитерскую лавку они покатили с удовольствием: Рене хотел чем-нибудь побаловать свою Полин. И глядя на их счастливые лица, на то, как они потихоньку воркуют, держась за руки, Эдгар думал о том, что вот он сейчас испытывает прямо противоположные чувства, не смотря на то, что праздник то как раз у него. Он долго пытался понять, что же с ним не так, и пришёл только к одному выводу — всё потому, что он несчастлив, в отличие от четы Обьер. И осознание этого сделало сегодняшний день ещё тяжелее.

Он вздохнул и отвернулся от счастливой пары, разглядывая улицу.

Кондитерская мадам Брие находилась на рю Верте — изящный двухэтажный домик с фисташкового цвета фасадом и двумя ажурными балконами. Длинные нити папоротника свисали зелёным кружевом, и витрины-окна украшали пряничные чудеса: фигурки из марципана и башенки шоколадных конфет. Коляска остановилась на мощёной булыжником мостовой, и, выбравшись наружу, Полин принялась рассматривать в окне украшения для праздничного торта — ангелочков в белой глазури, показывая их мужу. Эдгар восторгов четы Обьер не разделял и сразу направился в лавку.

Но так и не вошёл…

Он замер у другого окна, глядя сквозь стекло поверх пряничного замка, обсыпанного крашеным сахаром.

Она была там. Стояла внутри, рассматривая на прилавке какие-то шоколадные фигурки, и откладывала выбранные в сторону. Платье в мелкий цветочек, маленькая шляпка, из-под которой видны уложенные валиком волосы…

Девушка стояла боком, и Эдгар видел, как она улыбается, разговаривая с продавщицей в белом переднике, как рисует что-то в воздухе руками — то ли сердце, то ли круг…

Именно в это мгновенье он абсолютно точно понял, как сразу всё изменилось. С ней всё вокруг иначе… Он ведь совсем её не знает, но…

…ему нравится на неё смотреть. Видеть, как она улыбается, как стоит, как касается рукой волос. Ему нравится её платье и скромная шляпка, и даже эта чёртова лавка с её пряничными ангелочками. Она здесь — и всё изменилось. И он больше не был несчастлив. Вернее, был…

Вернее, он был счастлив от того, что снова её увидел. И несчастен от того, что сегодня у него помолвка… И кажется, он стал ещё несчастнее от этой встречи.

И всё запуталось окончательно.

Единственное, чего он не мог допустить в этот раз — чтобы она ушла просто так. Он стремительно открыл дверь и шагнул в лавку.

Надтреснуто звякнул колокольчик, и девушка обернулась.

В её глазах застыл ужас, и лицо вмиг побледнело, а Эдгар замер на ступеньке, не зная, что делать дальше. Вся его решительность куда-то вмиг испарилась.

— Доброе утро, мсье! — воскликнула продавщица. — Чего изволите?

— Я… должен выбрать торт, — он снял шляпу и шагнул со ступеньки вниз, глядя совсем не на продавщицу. — Заказ на имя Дюран.

— Ах, да! Мсье Дюран, торт к помолвке, минутку! — продавщица расплылась в улыбке и исчезла за ширмой.

— Простите, я заеду чуть позже, — пробормотала девушка, спешно отодвигая шоколадные фигурки и беря с прилавка бумажные пакеты.

— Постойте! Погодите! — Эдгар шагнул ей навстречу, но, кажется, испугал ещё больше, и она отпрянула, ища глазами путь к отступлению. — Не убегайте, прошу вас!

Он видел, что она сейчас бросится к выходу, и поэтому шагнул назад и взялся за ручку двери. Нет, сегодня она просто так от него не сбежит!

— Что вы делаете, мсье! — воскликнула девушка полушёпотом.

— Вам не кажется, что мы должны… объясниться? — ответил он, не сводя с неё глаз.

— Объясниться? — воскликнула она, оглядываясь. — Это ещё с какой стати?

— Признаться, у нас с вами была странная встреча не так давно…

— Не было у нас никакой встречи! И нам не о чем объясняться! — отрезала она строго. — Мсье Дюран, пропустите меня немедленно!

— Не о чем? Вот как? А тот поцелуй на кладбище? — он прищурился. — Вы меня поцеловали, помните?

— Что? Не была я ни на каком кладбище! — выпалила Летиция, заливаясь краской. — И уж точно я не целовала вас! Как вы вообще смеете говорить такие гнусности?

— И ваш танец… — Эдгар не слушал её возражений, он видел только эти глаза. — Разве не вы, мадмуазель, соблазнили меня им, а затем обчистили? Подсыпали дурман в масло… Или это сделала ваша подруга, мадам Лафайетт? — он усмехнулся.

Он хотел сказать совсем не то и не так, но просто не знал, что вообще сказать, не знал, как удержать её здесь, и что сделать, чтобы она говорила с ним. И понимал, что это глупо и грубо, но и отпустить её просто так он тоже не мог.

От его слов она вся покраснела густо, совсем как вишнёвая помадка на пирожных, что стояли на полке, но её глаза при этом блеснули недобро, и в них словно вспыхнули золотые искры.

— Да как вы смеете говорить мне такие мерзкие вещи! Я вас не знаю и знать не желаю! — выпалила она. — Я вас вообще впервые вижу! Вы бестактны, мсье! Пропустите меня немедленно! — но он даже не двинулся с места. — Я… я закричу! — добавила девушка грозно и бесстрашно шагнула ему навстречу, но он так и не уступил.

— Как вас зовут? Скажите, кто вы? — спросил Эдгар, продолжая преграждать путь и жадно разглядывая её лицо.

— Я… очень громко закричу! — повторила она, озираясь. — И вам… не поздоровится!

— Ну так закричите, — упрямо ответил он, — или, может, позовём полицию? Ей интересно будет послушать о том, чем мы занимались на кладбище. Колдовство ведь наказуемо, мадмуазель… А уж воровство и подавно.

Твою мать! Да что он такое говорит!

— Да как вы смеете! — в глазах девушки уже почти полыхал золотой пожар. И Эдгар снова их узнал, эти глаза Той-что-приходит-по-ночам. — Это всё ваших рук дело! И ваше колдовство! Это вы заманили меня обманом на это кладбище!

— Так значит, вы всё-таки были там? — спросил он почти радостно.

Она была смущена и зла, и так красива в этот момент, что Эдгар забыл обо всём на свете и не мог оторвать глаз от её лица.

Она была там! И это был не сон! Слава Небесному Отцу!

— Пропустите меня немедленно! — она даже топнула ногой.

— А если нет? — прищурился он с усмешкой.

Пощёчина была хлёсткой. И неожиданной. Девушка ударила наотмашь, да так сильно, что у него в ушах зазвенело, и он даже отпустил ручку двери.

Девушка и сама испугалась, отступила, прижав руки к губам, и выронила пакеты. А затем бросилась их поднимать, присела так спешно, что юбка колоколом взвилась вокруг её ног. И Эдгар тут же наклонился, чтобы помочь. Их руки соприкоснулись невзначай и лица оказались так близко, что они едва не столкнулись лбами.

— Святая Сесиль! Да что же вы делаете! — воскликнула девушка, пытаясь забрать у него пакет.

Но Эдгар удержал его, от этого усилия тонкая бумага с треском разорвалась, и крашеный сахар разлетелся в стороны, обсыпав их разноцветным дождём.

Звякнул колокольчик — это вошли мсье Обьер с женой и замерли на пороге, пытаясь понять, что происходит.

— А вот и ваш торт, мсье Дюран! — раздался позади довольный голос продавщицы. Из-за ширмы выплыл огромный торт — трёхъярусное сооружение в белом креме с розовым цветком на вершине. — Посмотрите, какая красота!

Но на красоту никто смотреть не захотел. Воспользовавшись возникшей заминкой, девушка выскользнула за дверь, протиснувшись между Полин и Рене и зацепившись за ручку кружевом манжеты.

И Рене едва успел сделать шаг в сторону, потому что Эдгар бросился следом, держа в руках ещё один пакет.

— Да постойте же! Погодите! — исступлённо крикнул он, подбегая к коляске и хватаясь за низкую дверцу.

— Оставьте меня в покое! — воскликнула девушка.

— Как вас зовут? — снова спросил он, протягивая оброненный ею пакет. — Просто скажите ваше имя!

— Мсье Дюран, для человека, у которого сегодня помолвка, вы удивительно бестактно и нагло себя ведёте! — выпалила она, выхватывая пакет.

И чуть склонившись над дверцей коляски, добавила негромко, но чётко:

— Забудьте всё, о чём вы говорили мне только что! И то, что вы вообще меня видели! И вообще… всё! Всё что было! — взмахнула она руками. — Забудьте меня!

— А если я не могу? Если я не хочу забывать?! –воскликнул он, подаваясь вперёд.

Их взгляды встретились, испепеляя и притягивая, и не в силах разорвать это противостояние, они просто смотрели друг на друга, тяжело дыша.

Из соседней лавки вышел мужчина, держа в руках коробку сигар, и, спешно подойдя к коляске, спросил громко:

— Мсье? Мсье? Как это понимать? Вы что себе позволяете?

— Не вмешивайтесь, мсье! — отмахнулся Эдгар. — Мы просто разговариваем.

— А мне так не кажется, — ответил мужчина, бросая на сиденье коробку с сигарами и кладя руку Эдгару на плечо.

— Руку убери, — Эдгар повернул голову к мужчине, и взгляд его не сулил ничего хорошего.

— А не то что?

— Филипп, не нужно, всё в порядке! Мсье уже уходит, — попыталась вмешаться девушка, — он… он просто перепутал меня со своей знакомой.

Мужчины смотрели друг на друга испепеляюще, и рука Филиппа потянулась к поясу, правда там не оказалось ни кобуры, ни пистолета.

И что с Эдгаром произошло в это мгновенье, он даже не понял. На него вдруг накатила такая волна разочарования и злости, кажется, вообще на всё на свете, что ему захотелось схватить этого лощёного франта за запястье и вывернуть ему руку, а, может, и сломать. И он едва удержался, чтобы этого не сделать. Лишь оттолкнулся от дверцы коляски, стряхивая руку с плеча и понимая, что, кажется, он просто сходит с ума.

— Проваливайте, мсье! — ответил Филипп, одаривая его тяжёлым взглядом. — И не смейте больше к нам приближаться, не то я вас пристрелю. Он тебя напугал? Летиция, ты в порядке?

— Да, да, я в порядке. Поехали!

— Приношу свои извинения, я, кажется, действительно перепутал вас с… другой мадмуазель, — Эдгар кивнул коротко, и их взгляды с девушкой снова встретились.

И снова, как тогда в храме, он видел, как она дышит, как она смущена и кусает губы, как прячет взгляд, пытаясь приладить на рукав оторванное кружево, и стряхивает с платья крупинки застрявшего сахара.

— А с вами, мсье, мы ещё увидимся, — бросил коротко Филипп и крикнул кучеру. — Трогай!

— Непременно увидимся, мсье, — сухо ответил Эдгар, делая шаг назад.

Коляска тронулась и покатила по улице на север, а Эдгар смотрел ей вслед, стоя на брусчатке и думая только об одном:

Обернись!

И она обернулась, придерживая рукой шляпку, когда коляска поворачивала на рю Омбре, и он знал, что она смотрит на него, на его одинокую фигуру на улице. И хотя лиц уже не было видно, он почти почувствовал её взгляд.

Эдгар стряхнул сахар с лацканов, с волос, даже из бутоньерки, но на губах всё ещё осталась сладость, словно от того поцелуя, который он всё никак не мог забыть. Щека горела от пощёчины, а он всё стоял и смотрел, хотя экипаж уже исчез за поворотом.

Летиция…

Теперь он знает, как её зовут. А этого хлыща зовут Филипп. Экипаж с красными спицами и кучер-ньор в коричневой ливрее — теперь Бенье не составит труда её найти.

— Как это всё вообще понимать? — раздался позади голос Рене и вырвал его из задумчивости. — Куда ты умчался?

— Мы, кажется, опаздывали? Ну, и где этот чёртов торт! — Эдгар развернулся и быстрым шагом направился в лавку.

Он ехал назад, понимая, что едва может усидеть на месте. Когда они были почти у дома, он вдруг подумал, что продавщица в лавке наверняка знает эту девушку, ну или её спутника. И Эдгар проклинал себя за тупоумие. Ну почему эта мысль не пришла ему в голову раньше? Он был зол на себя и раздражён, и вся помолвка проходила для него как в тумане.

Приехала Флёр, и он встречал её на дорожке, под дождём из лепестков магнолии и крашеных рисовых зёрен, что бросали на них две девочки — кузины его невесты. Игристое вино пенилось в бокалах, и музыка лилась в открытые окна. Гости прибывали один за другим. Эдгара хлопали по плечу какие-то незнакомые мужчины, поздравляя и желая всяких благ, и незнакомые пожилые женщины целовали в щёки, и казалось, эта вереница родственников Флёр никогда не закончится.

— Ты мрачен, как на поминках, — Рене взял его под локоть и вывел на крыльцо. — Что с тобой сегодня такое? Это из-за той девушки? Кто она?

— Забудь, — отмахнулся Эдгар, — я мрачен потому, что просто не люблю всякие торжества. Да я и забыл уже, каково это — бывать на семейных праздниках. Хорошо, хоть обошлось без танцев.

— Наверстаешь на балу, — усмехнулся Рене.

Эдгар только пожал плечами. Он устал от того, что Флёр повсюду таскала его за собой, пышно представляя каждой старушке, и висла у него на локте, поправляла его бутоньерку или запонки, и одёргивала, когда он смотрел в окно. Шептала, что не стоило приглашать дядю Шарля и его сыновей. И велела отправить Нила на задний двор — нечего черномазым портить картину праздника. Она всё время просила его улыбаться и целовать её тётушек. Потом забрала у него стакан с бурбоном, намекнув, что не стоит ему напиваться до бала. Да он вообще-то и не собирался. Но это был её праздник, и Эдгар терпел всё молча.

А теперь дамы затеяли какую-то возню с помолвочным букетом и мужчин попросили удалиться. Эдгар и Рене направились на задний двор, где в тени деревьев был накрыт стол с сигарами и закусками, как раз для этого случая.

Кто-то подшучивал над женихом, что вот уже невеста освоила дом, а что же тогда будет после свадьбы, кто-то снова его поздравлял и хлопал по плечу, сигарный дым путался в нитях ведьминых волос и висел в неподвижном тёплом воздухе. Эдгар отшучивался вяло и, чтобы не отвечать всякий раз одно и то же, направился к каретному сараю, где заприметил Нила с каким-то незнакомцем в сутане.

— А, массэ Эдгар, — поприветствовал его старый ньор, — как я рад, что здесь, наконец, поселятся хозяева и дом перестанет пустовать. Это наш новый хозяин — массэ Дюран, а это — отец Джоэль, — представил он своего спутника.

Эдгару показалось, он уже где-то видел святого отца. То ли в храме Святой Сесиль, то ли просто на улице — не так уж много здесь священников-ньоров, да ещё таких крепких. Святой отец и правда был широкоплеч и высок, и видно было, что его сутана раньше принадлежала кому-то поменьше ростом. Она заканчивалась чуть выше щиколоток, обнажая растоптанные матросские башмаки. А традиционные чётки ему заменяли гагатовые бусы, и такие же Эдгар заприметил у него на запястье. Впрочем, ничего удивительного: ньоры мешают всё в кучу, надеясь и на своих нечистых богов, и на ангелов. Отец Джоэль опирался на толстую узловатую палку, прихрамывая и стараясь не ступать на левую ногу. И едва Эдгар хотел спросить, чего вдруг здесь понадобилось ньорскому священнику, как Нил произнёс:

— Отец Джоэль пришёл благословить вас, массэ Эдгар. Я его попросил. Уж очень хочу, чтобы всё у вас хорошо сложилось.

Эдгар молча принял благословение, но от предложения поговорить о том, не мучают ли его какие-нибудь мысли или сны, категорически отказался.

— Нет, святой отец, — усмехнулся он, укоризненно посмотрев на Нила — не иначе старый ньор проболтался о прошлом их разговоре, — они меня не мучают.

— Слово божье исцеляет, — пафосно произнёс отец Джоэль, — облегчите душу. Нечистый ведь умеет искушать, — добавил он уже тише, — и может приходить в разном облике. В виде запретных желаний… Зверя… Красивой женщины... Ваша душа кровоточит, а он находит рану и проникает в неё, как червь.

Эдгар прищурился, внимательно разглядывая лицо святого отца, но оно было невозмутимо, как каменная маска, а чёрные глаза смотрели сочувственно. Но для божьего человека он как-то подозрительно много знал о красивых женщинах и запретных желаниях.

— Если я захочу исповедаться, святой отец, я найду вас сам, — отрезал Эдгар, чуть кивнул и пошёл в дом.

Время клонилось к вечеру — нужно отправляться на бал.

— Пора целовать невесту! — раздались крики со всех сторон, едва Эдгар вошёл внутрь. — Целуй невесту!

Ох, уж эти южные нравы!

На севере целовать невесту позволялось только на свадьбе, а здесь… Наверное, жаркий климат способствовал тому, что нравы в Альбервилле были гораздо свободнее.

Кузины Флёр радостно бросились растягивать кружевное полотно. Как и всё здесь, даже эта традиция должна была быть прикрыта символической вуалью приличий. Роль вуали выполняла тончайшая белоснежная кисея, украшенная по краю кружевом, которую держали две девушки — остальным позволялось смотреть на поцелуй только через неё. Что там можно было разглядеть, да и, вообще, зачем — было непонятно. Но гости затихли в ожидании, зажав в руках горсти рисовых зёрен.

Флёр опустила глаза, и кажется, Эдгар впервые увидел её по-настоящему смущённой.

В воздух снова полетели лепестки, и одна из кузин, державших кисею, косила любопытным взглядом за кружевной край, желая увидеть всё как есть.

Надо быстрее покончить с этим!

Эдгар положил руку на талию невесты, другую на затылок, привлекая её к себе коротким движением. Флёр закрыла глаза и запрокинула голову, подставляя губы для поцелуя. Но прежде, чем Эдгар их коснулся, услышал, как запульсировал в голове глухой ритм барабанов, и перед глазами возникло вдруг совсем другое лицо…

И на какое-то мгновенье ему показалось, что он и обнимает совсем другую девушку, а его губы касаются не губ Флёр Лаваль…

Он сжал её в объятьях, почти до боли, проводя по телу ладонями и пытаясь ощутить — наяву ли это. Притянул к себе ещё сильнее, зарываясь пальцами в волосы, и поцеловал. Порывисто, сильно, страстно, раздвигая безвольные губы и, наверное, причиняя боль, даже сам не понимая, что делает, словно хотел раздавить эту холодную красивую оболочку и добраться до той, кто прячется за кукольным образом Флёр Лаваль.

Флёр на поцелуй не ответила. Распахнула глаза, полные негодования и злости, увернулась, упираясь руками ему в грудь. И пытаясь вырваться из его объятий, прошипела прямо в лицо:

— Да что же ты делаешь? Ты же позоришь нас!

Флёр влепила ему пощёчину и одним резким движением вытерла губы тыльной стороной ладони. Эдгар отступил назад, увидев круглые глаза кузины, выпускающей из пальцев кисею.

Кисея упала на пол. В них полетели зёрна и цветы, раздались хлопки и крики поздравлений, музыканты ударили по струнам, и все подняли бокалы. Флёр, красная и смущённая, отошла в сторону, а Эдгар потёр щёку, чувствуя, как сумасшедше колотится сердце.

Две пощёчины за полдня? Это уже слишком!

Но он бы прямо сейчас помчался в лавку и выяснил у продавщицы имя той девушки.

За что ты со мной так? Что тебе от меня нужно?

— Пора ехать на бал! Зададим жару! — проорал хрипло Шарль, размахивая шляпой, и Эдгар подумал мимолётно, что, кажется, его дядя уже в стельку пьян.