ЧАСТЬ II · Глава 19. Что-то пошло не так…

— Даже не знаю, что и сказать, — мрачно произнёс Рене Обьер, принимая из рук служанки стакан мятного джулепа, — а у меня такое бывает редко. И, как я понимаю, глупо требовать от тебя каких-то объяснений, да?

— Ты прав. Вряд ли ты услышишь что-то внятное, — ответил Эдгар, мрачно разглядывая через окно улицу. — И, если честно, я действительно не знаю, как всё это объяснить… рационально.

Они беседовали в гостиной, в доме на рю Гюар, и день уже близился к концу. Закатное солнце опустилось за верхушки пальм, длинные тени потянулись по дорожке к крыльцу, и вечерний бриз шевелил на окнах кисейные занавеси. Из кухни доносилась негромкая песня кухарки и умопомрачительный запах жаркого, и ничто не напоминало о произошедшем накануне. Эдгар знал, что Рене заезжал к нему пару раз в течение дня, но застать на месте смог только сейчас. По лицу мсье Обьера было видно, что он зол, и у него масса вопросов, но отвечать на них Эдгару не хотелось, хотя и нужно было.

— Вид у тебя, конечно…

Рене покачал головой. А вид у Эдгара был действительно так себе. И хотя, как ни странно, в драке ему даже не сломали нос, но ссадины на лице и сбитые костяшки пальцев свидетельствовали о том, что и ему тоже досталось. Зато мсье Обьер, в отличие от Эдгара, был свеж и бодр, и казалось, просто не мог усидеть на месте.

— Не думал, что скажу такое, но знаешь, всё-таки Флёр была права, когда говорила, что не стоит звать на помолвку твоего дядю Шарля, — осторожно произнёс Рене, и отхлебнул из бокала, явно настраиваясь на серьёзный разговор. — Так что ты будешь теперь делать? Вернее, не так, я хотел спросить: что мы теперь будем делать? Ведь ты же, надеюсь, понимаешь, что после всего, что произошло на балу… Ты вообще представляешь, какое теперь о тебе сложится мнение в альбервилльском обществе? Тебя не примут ни в одном доме после того, что ты устроил!

— Ну, этого следовало ожидать, — мрачно ответил Эдгар. — Было бы странно обратное.

— И почему же ты так спокоен, позволь полюбопытствовать?

— Потому что дурное мнение альбервилльского общества — это меньшая из моих проблем, — Эдгар развернулся, прислонился к стене и скрестил руки на груди.

— Ах да, ты же разорвал помолвку с Флёр! — воскликнул Рене с деланным удивлением. — Но знаешь, тут я даже рад: твоя женитьба на ней изначально была дурной затеей.

— Банк Фрессонов отклонил моё предложение по снижению процентной ставки, мсье Лаваль, сам понимаешь, отказался помогать с поставкой тростника, Флёр обещала меня убить, а Бернары — выпотрошить «Жемчужину», как поросёнка, до последнего луи! И только чёртов дядя Шарль сказал, что это был лучший бал в его жизни! — развёл руками Эдгар, криво усмехнувшись.

— Ну хоть кто-то остался доволен! — усмехнулся в ответ Рене.

— Кажется, таким странным способом я добился безоговорочного уважения дяди, — ответил Эдгар и покачал головой, — Шарль даже забросил своих шлюх на Эспаланда Руж. Клятвенно пообещал купить сегодня-завтра рабов и лично отвезти их на плантацию, и даже Грегуару с Марселем надавал оплеух и отправил домой. Так что есть и положительные моменты во всей этой истории…

— Ну, а теперь, когда масштабы разрушений ясны, — Рене аккуратно отодвинул пустой стакан, встал и, подойдя к Эдгару, спросил, глядя ему прямо в глаза: — может, ты объяснишь за каким чёртом ты прицепился к бернаровой племяннице?

— Не начинай…

— Нет уж, тебе придётся меня выслушать! Потому что, когда я ввязался в ваше примирение с Бернарами, я был уверен в том, что ты разумный человек. И когда я говорил, что с твоим характером ты безусловно с ними поладишь, знаешь, что я имел ввиду? Поладить — это вовсе не приставать к их племяннице, будучи помолвленным, и не позорить её перед всем городом! Не оскорблять Филиппа Бернара. И уж точно не бить морду сыну банкира, у которого ты просил рассрочки! Ты всё испортил! Чёрт возьми, Эдгар, да что на тебя нашло?! — воскликнул Рене зло.

— Ты не поймёшь…

Рене, и правда, не поймёт, если сам Эдгар себя не понимает. И у него нет объяснения тому, что произошло вчера: как случилось, что в одно мгновенье ему стала невыносима мысль о том, чтобы прожить жизнь без этой девушки, и почему помолвка с Флёр стала душить его, словно удавка, словно тёплая одежда в жаркий день, вызывая только одно желание — содрать её с себя и освободиться.

И он так и сделал — пошёл к Флёр и сказал, что расторгает помолвку.

А вот теперь…

Он только что вернулся от Бенье, и от новостей, что принёс ему усердный сыщик, всё внутри у Эдгара жгло, как калёным железом. Никогда он ещё не испытывал такой странной смеси чувств: тоски, жажды, отчаяния и злости. И он не знал, что ему теперь делать.

Они снова встретились в мужском клубе, где Бенье любил проводить сиесту, и в этот раз сыщик сразу перешёл к фактам.

— Мсье Дюран, что же, у меня для вас есть новости и по вашему отцу, и по той девушке, о которой вы спрашивали.

— Летиция Бернар, она племянница Готье Бернара, это я уже и так знаю, — нетерпеливо перебил его Эдгар.

— Боюсь, вы не совсем правы, мсье Дюран, — аккуратно поправил его сыщик, — эта девушка, кто угодно, но только не племянница Готье Бернара. Вот, полюбуйтесь, — он вытащил из кожаного портфеля газету и положил её перед Эдгаром, — это «Марсуэнский экспресс». Видите заголовок?

— «Антуан Морье — убийца и казнокрад»? И что? — удивился Эдгар.

— Сегодня я говорил с тем самым сыщиком — Морисом Жеромом. Он, кстати, как раз вернулся из Старого Света и поведал мне прелюбопытную историю. И эту газету, кстати, мне дал тоже он. Так вот, та, кто выдает себя за Летицию Бернар, вовсе даже не она. Эта женщина — жена Антуана Морье, вернее, теперь уже вдова, и преступница, которую разыскивают в Марсуэне. Подозревают, что она прячет украденные Антуаном Морье деньги. И никакая она не племянница Бернарам, а просто мошенница, которая, перехватив письмо Анри Бернара, решила выдать себя за неё. На руку ей сыграло то, что Бернары никогда не видели настоящую Летицию и приняли всё за чистую монету. Морис Жером приехал накануне и сразу направился к Бернарам, и как только обман открылся — эта лже-Летиция тут же сбежала, только её и видели. Я был сегодня у Бернаров и побеседовал с мсье Готье...

— Сбежала? Как сбежала? Куда сбежала? — перебил Эдгар Бенье.

— Никто не знает. Исчезла прямо с бала, едва её обман раскрылся. К счастью, это произошло внезапно, и она не успела обокрасть Бернаров. Возможно, у неё был сообщник…

— Или сообщница… Вы так и не нашли Марию Лафайетт?

— Она пока не вернулась из столицы.

Дальнейший рассказ сыщика Эдгар слушал с трудом. О бумагах и закладных отца, и о том, кто такой мсье Тревилье из Реюньона…

Шарлатанка… Мошенница… Всё обман! Проклятье! Боже, какой же он глупец!

Его злило понимание того, что всё оказалось именно так, как подсказывал ему здравый смысл с самого начала. На что он надеялся? В свете того, что он узнал от Бенье, события прошлого вечера выглядели и вовсе безумно. Что на него нашло? Одной глупой выходкой он перечеркнул все труды по спасению плантации. Он выставил себя идиотом, он…

Эдгар вернулся домой, плеснул себе бурбона и принялся ходить по гостиной из угла в угол, думая о том, что же ему делать.

Но худшим наказанием было то, что он не знал, как ему избавиться от мыслей о ней, от этого яда под названием «Летиция Бернар», который тёк по его венам. Ничто так не отравляло его душу, как осознание того, что он никогда её больше не увидит. И в это мгновенье он почти ненавидел её, ненавидел и тосковал, и не знал, как вырвать эту тоску из своего сердца.

Но он должен её забыть. Забыть и жить дальше. И снова попытаться склеить всё, что так опрометчиво разрушил вчера.

— Послушай, Рене, — Эдгар посмотрел на друга, — я понимаю, что виноват перед тобой, и что, наверное, моя просьба прозвучит сейчас безумно, но ты не можешь попытаться снова устроить мне встречу с Готье Бернаром? Я хочу всё исправить.

— Может, тебя ещё и с Флёр помирить? — саркастично спросил Рене.

— А может, и помирить, — задумчиво ответил Эдгар.

***

Солнечный свет упал на лицо и, может, от этого Летиция пришла в себя. А может, от того, что кто-то бесцеремонно тряс её за плечо, и рука занемела от неудобной позы.

— Эй, муасель, очнитесь уже, — женский голос окончательно вывел Летицию из забытья.

Комната вокруг была незнакомой: облупившиеся деревянные двери с остатками оливковой краски на филёнках, потолок с ржавыми разводами в углу и наборные ставни на запертых окнах... Только одно окно было нараспашку, и сквозь перекрестье железных прутьев решетки нестерпимо сияло солнце, расчертив грязную циновку на полу яркими прямоугольниками света. Кажется, утро…

Летиция лежала в кровати, на соломенном тюфяке, и от неудобной позы затекла не только рука, но и шея.

— Где я? — спросила она хриплым голосом, глядя на широкоскулое лицо пожилой ньоры, склонившейся над ней.

От женщины нестерпимо пахло потом и луком, а на сером переднике необъятных размеров отчетливо виднелись пятна соуса.

— Где вам надобно, значит, быть. Вот, переоденьтесь, хозяин так велел, — она положила на тюфяк платье, платок и поставила рядом стоптанные башмаки.

— Переодеться? Это что ещё значит? Ты, вообще, кто такая? Говори немедленно! — воскликнула Летиция, приподнимаясь на локтях и чувствуя, как страх липкими пальцами стискивает гортань.

Она хотела вскочить с кровати, но смогла только сесть — голова кружилась, ныла в висках, и даже дурнота накатила. А вместе с ней — и воспоминания. Но всё, что она помнила: ночь, фейерверк, сладкий фиалковый запах, темнота…

Меня похитили!

На ней было всё то же жёлтое платье магнолии.

— Где я?! — воскликнула она, хватая ньору за руку.

— Не велено мне говорить с вами об этом, переодевайтесь, а то хозяин сейчас придёт и вам не поздоровится, — женщина выдернула руку и, плавно раскачиваясь грузным телом, словно баржа идущая по реке, направилась к двери.

Ньора вышла, и Летиция услышала, как заскрипел ключ в замке — её заперли.

Превозмогая дурноту, она встала и попробовала открыть дверь — безрезультатно. Она огляделась и обошла комнату. Мебели было мало: комод, продавленный плетёный стул, кровать и рядом грубый деревянный стол, на котором стоял глиняный кувшин с водой. Летиция очень хотела пить, но побоялась — мало ли что может оказаться в этой воде!

Повсюду пыль, на всех окнах решётки, и ставни заперты снаружи, а за тем окном, что открыто — пустырь, выходящий на мангровые заросли аирского залива. Летиция попыталась рассмотреть, что там слева и справа, но увидела только деревья. Если кричать — всё равно никто не услышит, потому что некому тут слышать.

Святая Сесиль! Спаси меня грешную!

Она взмолилась горячо и искренне, вцепилась пальцами в решётку и, прижавшись к ней лбом, попыталась успокоить дыхание. Накатившая паника начала понемногу отступать. И хотя нестерпимо хотелось пить и болела голова, мысли всё равно постепенно прояснились.

Кто её похитил? Филипп? Ну разумеется! Кто ещё способен на такое! А может, Аннет? Или Флёр? О боже… И что они с ней сделают?

Летиция вспомнила угрозы невесты Эдгара Дюрана, и страх пополз по спине холодным ужом. Она снова обошла комнату, подёргала дверь и решетки на окнах, но те сидели крепко, и вернувшись к кровати, принялась рассматривать одежду, которую принесла ньора — простое платье из грубого хлопка, тийон, который носят рабыни, и башмаки…

Зачем всё это?

Ей захотелось расплакаться, хотелось расцарапать лицо Филиппу, Аннет, или Флёр... Но больше всего хотелось оказаться подальше отсюда, в Старом Свете, в Марсуэне, на рю Латьер, в доме бабушки. И от внезапной волны жалости к себе две слезинки скользнули по её щекам, но она тут же вытерла их ладонями, устыдившись собственной слабости, поморгала и, глубоко вздохнув, отбросила сожаления.

Не сейчас! Нельзя сейчас рыдать! Надо придумать, как выкрутиться из этой ситуации! Она должна быть готова к встрече со своим похитителем. Ей надо стать покорной, обмануть его, выведать всё и попытаться сбежать в удобный момент. Святая Сесиль, хоть бы это был Филипп! Его обмануть будет, пожалуй, проще всего.

И едва она это подумала, как в замке снова заскрипел ключ. Летиция вцепилась руками в деревянную спинку кровати, сжала челюсти, стараясь не выдать дрожь, от которой её зубы едва не выстукивали барабанную дробь, и приготовилась к встрече с похитителем. Ей представилось, как сейчас войдёт Филипп со своей гнусной ухмылкой и скажет, что он её предупреждал, но…

…в комнату вошёл тот, кого она ожидала увидеть меньше всего.

Морис Жером. Сыщик из Марсуэна.

На какой-то краткий миг она даже испытала облегчение и, не удержав радостного возгласа, воскликнула:

— Это вы? Слава богу!

Но в тот же миг осеклась, потому что Морис Жером тщательно запер за собой дверь на ключ, положил его себе в карман и, окинув Летицию взглядом, улыбнулся как-то… очень неприятно. Он был одет совсем так, как в прошлое своё появление в доме её мужа, только сейчас вместо ботинок на нём были сапоги для верховой езды, вместо галстука — шейный платок, а в руке — кнут. И судя по запаху конского пота ясно было, что он только что спешился.

— Ты рада меня видеть, пташка?

Теперь она узнала его голос. Так вот, значит, кто похитил её вчера прямо с бала!

Но зачем?

— Рада? — спросила она как можно более строго, чувствуя, как в ней снова нарастает паника. — Объясните, мсье Жером, что всё это значит? По какому праву вы похитили меня и удерживаете здесь?

— По какому праву? — усики мсье Жерома разъехались, обнажив жёлтые зубы в хищной улыбке. — По очень простому праву, моя прелестная пташка. Вот по этому праву…

Он полез во внутренний карман сюртука и вытащил сложенную вчетверо бумагу.

— Что это такое? — спросила Летиция срывающимся голосом.

— Это купчая, моя пташка.

— Купчая? Какая ещё купчая?

— По которой мне будет принадлежать рабыня по имени Люсия, — он медленно приблизился к Летиции, загоняя её в угол между столом и кроватью. — По которой ты будешь принадлежать мне, моя пташка.

Он коснулся её щеки тыльной стороной ладони той руки, в которой был кнут, и её даже передернуло от этого прикосновения. У Летиции перехватило дыхание, и глаза расширились от ужаса, и она даже не нашлась, что ответить.

Она — его рабыня?

Настолько кошмарная мысль даже не приходила ей в голову. А затем, когда смысл сказанного Морисом Жеромом до неё дошёл в полной мере, ярость и гнев поднялись откуда-то из глубины души и затопили собой её рассудок, начисто смыв намерение быть покладистой и попытаться обмануть своего похитителя. Она понимала умом, что сейчас ей лучше всего просто изобразить обморок или разрыдаться — показать свою слабость и вызвать жалость, но не ум решил за неё в этот момент.

— Принадлежать тебе? — воскликнула она, выхватывая бумагу, разорвала её в клочья и яростно припечатала их в грудь мсье Жерома. — Да я лучше умру! Немедленно выпустите меня, вы совсем спятили! Вы хоть знаете, что мой дядя — адвокат? И мой кузен — да он застрелит вас! Они найдут меня, и вам не поздоровится!

Это был блеф, но сейчас ей не оставалось ничего другого.

— «Лучше умрёшь»? — криво усмехнулся сыщик. — Нет, моя пташка, сейчас ты не умрёшь, хотя именно об этом меня и просил твой дядя-адвокат. Ты слишком хороша, чтобы умереть, и я придумал для тебя кое-что получше.

Мсье Жером сделал резкий шаг ей навстречу, почти припечатав к спинке кровати, и его рука с кнутом обвилась вокруг её талии. Он притянул Летицию к себе рывком, сдавив ребра, словно в железных тисках, и впился в её губы жадным поцелуем. Это был даже не поцелуй — почти укус, жёсткие усы оцарапали нежную кожу губ, а от жаркого дыхания, пропитанного крепким запахом табачного дыма и рома, Летиция почти задохнулась. Она рванулась судорожно, упёрлась руками ему в грудь, пытаясь увернуться, а он всё напирал — впился губами в кожу за ухом, лизнул, ещё сильнее стискивая её в объятьях и шепча совершенно безумно:

— Моя! Моя пташка! Только моя!

Одной рукой он попытался задрать подол её платья, но в этот момент Летиция нащупала глиняный кувшин и прежде, чем вообще поняла, что делает, кувшин уже раскололся о голову мсье Жерома, и их окатило водой и осколками. Один из осколков распорол мсье Жерому кожу на виске, и кровь потекла, пачкая сюртук и её жёлтое платье. Летиция вырвалась, держа в руках кусок от глиняного кувшина, и бросилась в противоположный угол комнаты, прихватывая по пути стул. Она выставила стул перед собой, как щит, понимая, что против сильного мужчины это сомнительная преграда.

Всё равно, так просто она не сдастся!

— Ах ты дрянь! — прорычал мсье Жером, вытирая ладонью кровь, но потом снова хищно усмехнулся. — Хотя… мне даже нравится твоё сопротивление. Моя Люсия!

И ничего более отвратительного Летиция в жизни не слышала.

Святая Сесиль! До чего же мерзко! Жаль, она его не убила!

Но, несмотря на кровь, голова у мсье Жером оказалась на удивление крепкой, сознания он не потерял, а ключ от двери так и лежал в его кармане. И готовая разрыдаться от обиды и злости, Летиция выставила вперёд остриё черепка и воскликнула срывающимся голосом:

— Попробуй только подойти ко мне, и я воткну вот это тебе в горло!

Мсье Жером достал платок, приложил к ране, с сожалением осмотрел свой залитый кровью сюртук и клочки бумаги.

— А вот это ты зря сделала, — он указал рукоятью кнута на обрывки. — Придётся писать вторую купчую, а я не рассчитывал на такое. Запомни, моя пташка, никто за тобой не придёт. Тебя не спасёт твой дядя или кузен. Для всего Альбервилля ты теперь преступница, прячущая деньги, украденные твоим мужем. Теперь все знают, что ты — мадам Морье, и вовсе никакая не племянница Бернарам, уж я об этом позаботился. Так что никто не будет тебя искать. Запомни — никто!

Сердце у Летиции колотилось как сумасшедшее, и дрожали колени, а от услышанного только что, казалось, она сейчас лишится чувств.

Дядя поручил её убить?

Мсье Жером посмотрел на одежду, лежащую на кровати, достал из кармана часы и, открыв крышку, коротко на них взглянул.

— Чёрт! Ладно. Переоденься, и отдай мне своё платье.

— Ни за что! — упрямо ответила Летиция.

— Или ты переоденешься сама, или это сделает Нуньес, пока ты будешь сладко спать, прямо как этой ночью.

Мсье Жером достал из кармана пузырёк и, демонстративно поболтав в нём жидкость, добавил с ухмылкой:

— Или хочешь, это сделаю я, пока ты будешь спать, моя пташка…

И Летиции ничего не оставалось, как сдаться.

— Я не буду делать этого при вас! — ответила она, пытаясь погасить свою ярость и понимая, что ей всё-таки придётся быть покладистой, чтобы выжить.

— Ну же, мадам Морье, не стоит быть такой стеснительной, — осклабился он, — я знаю все твои страшные тайны, моя Люсия.

В дверь постучали, и когда мсье Жером открыл, на пороге возникла фигура пожилой ньоры.

— Чего тебе, Нуньес?

— Там посыльный пришёл, массэ Жером. И тот господин…

— Хорошо. Проследи, чтобы она переоделась, и принеси мне её платье, — коротко скомандовал мсье Жером служанке.

А затем развернулся, перехватив поудобнее кнут, внезапно щёлкнул им так, что его плетёное жало, размотавшись на всю длину, вонзилось в штукатурку рядом с плечом Летиции и оставило на стене глубокую борозду.

— Без глупостей, моя пташка, или вот так же я исполосую твою прекрасную спину, — Морис Жером отдал ключ Нуньес и удалился.

Переодевалась Летиция в спешке: мало ли, а вдруг мсье Жером вернётся в самый неподходящий момент? Нуньес помогла со шнуровкой, постояла каменным изваянием, наблюдая, как пленница спешит, и затем, забрав бальный наряд, степенно удалилась. Появилась чуть позже — принесла поесть и собрала черепки.

Летиция попыталась её разговорить, надеясь разжалобить старую женщину, но ньора была нема, как рыба, и жалости никакой к пленнице не испытывала, лишь уходя буркнула, указывая на платок:

— Тийон надень, а не то хозяин рассердится.

Для рабынь ношение тийона в Альбервилле было обязательным, чтобы белые господа могли запросто отличить их от свободных женщин. Летиция хотела возмутиться, но поняла, что это бесполезно, да и главное, на что она должна сейчас потратить силы, это не на спор со служанками — надо придумать, как обмануть мсье Жерома и сбежать отсюда. Она с ужасом прислушивалась к звукам за дверью, боясь, что вот он снова войдёт со своим кнутом, но её похититель так и не появился. С одной стороны, это было хорошо, но с другой — ожидание смерти хуже самой смерти. День прошёл, село солнце, и на Летицию опять накатила волна паники. А если он придёт ночью, пока она спит? И откуда только силы взялись — она придвинула к двери тяжёлый деревянный комод и водрузила на него стул. По крайней мере, мсье Жером уж точно не войдёт незамеченным!

Второй стул она поставила рядом и спрятала под подушку осколок кувшина — своё единственное оружие, а затем долго лежала, боясь сомкнуть глаза и прислушиваясь к тишине дома. На улице пели цикады, светлячки мерцали в ветвях деревьев призрачным облаком, и где-то ухал болотный филин, но дом не издавал ни звука. Видимо, мсье Жером так и не вернулся.

У Летиции было предостаточно времени, чтобы обдумать всё, что произошло. Теперь многое для неё стало ясным. Во-первых, то, что появление мсье Жерома ещё там, в Марсуэне, не было случайным. Яснее ясного, что туда его послал дядя Готье. Зачем? Затем, чтобы убрать никому не нужную претендентку на третью часть плантации. Не исчезни она тогда из дома Антуана Морье — нашли бы её с перерезанным горлом, и все бы подумали на Одноглазого Пьера. Умно, ничего не скажешь!

А она убежала и спутала планы мсье Жерому и дяде заодно. Но, как оказалось, у дядюшки был припасён и план Б. Она-то, дурочка, верила тому, что он говорил! Так, может, и дед Анри никакой не сумасшедший? Может, всё это выдумала змеиная семейка, которая с первого дня хотела от неё избавиться?

Летиция лежала, не раздеваясь, и спать не могла. Ворочалась с боку на бок, понимая, что теперь, когда её имя опорочено, когда её выставили соучастницей преступления, никто и в самом деле не придёт ей на помощь. Хотя, может быть, Жильбер Фрессон? Раз он был достаточно безумен, чтобы предложить ей побег в Старый Свет без единого луи, то может, и в историю, сочиненную мерзким сыщиком, не поверит?

Ах, хоть бы не поверил!

Увы, как бы ни странно это выглядело, но мсье Жильбер был сейчас её единственной надеждой на спасение. Сейчас, в темноте и тишине, немного успокоившись и упорядочив мысли, она вспомнила все подробности того, что произошло на балу. И всё случившееся показалось Летиции очень странным. А ещё нереальным и каким-то далёким, как будто всё это произошло не с ней. Она пыталась понять, что во всём произошедшем вчера было не так, но мысли помимо её воли вдруг потекли совершенно в другом направлении. Она вспомнила Эдгара Дюрана, их танец, его голос и руки, обнимавшие её…

…и незаметно погрузилась в сон.

Луна ушла…

И ночь, будто чёрный ром в бокале — жаркая, пряная, сладкая, пахнущая карамелью и гвоздикой. Густой воздух застыл, даже цикады затихли. Вот и наступило её время…

Она опускает ноги на циновку… и всё меняется…

Тело наливается звериной силой, и весь мир — ощущения, запахи, звуки — усиливаются разом и обрушиваются на неё. Ночь полна жизни, той жизни, о которой она и не знала до сих пор…

…у края залива возятся выдры, шлёпая по мягкому илу…

…попискивают летучие мыши, деля добычу в ветвях старого платана…

…опоссумы возятся в траве, и бругмансия* под окном источает дурманящий аромат, от которого снятся очень странные сны…

*бругмансия — тропическое растение, родственник дурмана, цветёт ночью, его аромат способен вызывать галлюцинации.

Она бесшумно идёт по деревянному полу, проскальзывает сквозь решетку на окне, и вот под лапами уже мягкий дёрн, покрытый подушкой мха. Дом тёмен и тих, и стоит у самых болот. Банановая рощица обрывается у забора, а дальше — непроходимые мангровые заросли. Но ей в другую сторону — туда, к бисеру ночных огней города, на рю Гюар…

Фонарь над входом в дом Дюранов окружён живым ореолом мотыльков, и от их хаотичного движения причудливо танцуют на стене маленькие тени. Она идёт вокруг дома, дальше — вверх, на крышу каретного сарая, и уже оттуда — в окно, в спальню…

Он спит на кровати.

Кисейный полог завёрнут и привязан к резному столбику, и простыни сбиты, словно он метался во сне. На его лице несколько ссадин, и меж бровей залегла хмурая складка, словно и сейчас, во сне, он напряжённо о чём-то думает.

Где-то внутри неё глухо и ритмично начинают стучать барабаны. Гулким пульсом они колотятся, словно настоящее сердце, качая по её венам ненависть и ярость.

«Ты должна убить его…».

Этот голос внутри — он управляет её волей.

И от этих слов, словно от глотка обжигающего пимана*, по крови растекается пламя, требующее только одного — запрыгнуть на кровать, выпустить когти и порвать ему горло… Влезть в его сон, в его голову, в его мысли, заставить его почувствовать весь ужас того, что она может с ним сделать, заставить его сойти с ума…

*пиман — ром, настоянный на 21-ом перце, используемый в ритуалах вуду.

Перед её глазами проскальзывает видение: белые дорожки муки на песке, словно змеи, сплетаются в причудливое сердце — это веве, и сверху на него падают капли рома, белые крупицы сахара и цветы франжипани. Подношения духам… И посреди огней, прямо на песке, танцует босая женщина, плавно покачивая бёдрами. На её шее — разноцветные нитки бус, волосы украшены цветами, и красная юбка собрана в кулак, так что видны стройные ноги.… Она оборачивается и смотрит. И эта женщина удивительно похожа на неё саму.

Но это не она…

«Сделай это!».

Голос приказывает, требует, он неумолим…

«Ты должна убить его!».

И она подчиняется этому голосу, подходит к кровати ближе. Ещё ближе… Лапы опускаются на простыню у плеча, она смотрит не отрываясь, и сейчас его лицо уже на расстоянии вытянутой руки.

«Ну же, ещё немного!».

Ритм нарастает, голос в её голове бьётся в ритуальном танце, заставляя склоняться всё ниже и ниже. Она всматривается в его лицо и понимает, что рада, безумна рада его видеть, что она скучала, и сейчас ей так больно…

Ритм почти оглушает, толкая ей вперёд, но на самом краю она замирает.

Она не может…

Не может его убить.

Она смотрит на него долго, неотрывно, а потом медленно дотрагивается до его щеки. Ей нужно ощутить это прикосновение, хотя она знает, что ощутить его невозможно. Но желание так сильно, что побеждает голос в её голове, и тот звучит всё глуше…

Гаснут огни ритуального костра, исчезает женщина в красном платье. Сгусток тьмы превращается в её руку, и она касается его щеки тыльной стороной ладони, гладит пальцами висок, видя, как разглаживается между бровей складка. Его губы трогает чуть заметная улыбка, и он шепчет:

— Летиция… Летти…

От этих слов барабаны в её голове умолкают совсем, исчезает ярость и звериная сила, пальцы наполняются настоящим теплом и начинают ощущать прикосновение к его коже.

У него есть невеста — но сейчас… сейчас он принадлежит только ей.

Она внезапно наклоняется и целует его в губы.

И не успевает отпрянуть, потому что его губы снова выдыхают её имя и отвечают поцелуем. Она чувствует всё, как будто наяву: как его пальцы зарываются в её волосы, и он рывком подаётся навстречу. Мгновенье — и он крепко обнимает её за талию второй рукой, тянет на себя и опрокидывает спиной на кровать. И прежде чем она понимает, что произошло, он перехватывает её запястья, вминая руки в подушку над головой, и всматривается в темноту её лица. Вряд ли он что-то видит, но ему и не нужно. Он и так знает, кто она.

— Ты пришла…

И целует её снова: сначала нежно, а потом жадно, грубо, почти до боли, и снова нежно, ловя ответные поцелуи. А она отвечает, так же страстно, как в тот их самый первый раз, и тянется к нему, даже не пытаясь освободить руки, и неважно, что ей не вырваться, она и не хочет вырываться.

Это ведь всё во сне… Тяжесть его тела, этот сводящий с ума шёпот, и его губы у неё на шее. Всё во сне…

И она не хочет просыпаться!

Он прижимается щекой к её щеке, и исступлённо шепчет, касаясь губами уха:

— Только не уходи… Летти… Прошу, не уходи…

Её разбудил грохот падающего стула, скрип и гортанный женский вопль.

Летиция вскочила, спросонья не понимая, что происходит и где она. Нуньес, открывая дверь, видимо, навалилась всем телом, сдвинула комод и вошла, уронив стул. Но сейчас она словно увидела привидение. Застыла посреди комнаты, выпучив глаза так, что они вылезли из орбит, обнажив белки в красных прожилках. А потом бросилась прочь из комнаты с криком «экбалам», даже не заперев дверь.

Летиции не нужно было приглашение — она нацепила башмаки и рванула к открытой двери, вылетела в коридор и бросилась туда, где виднелось пятно света, всё равно куда, пусть это хоть окно — она и в окно выберется. Сбежала по трём ступенькам вниз и оказалась на кухне. Что-то булькало в кастрюле, и на обсыпанном мукой столе лежали раскатанные лепёшки. А за плитой виднелась распахнутая дверь, за которой светило утреннее солнце.

Пять шагов до двери и дальше скрыться в зарослях...

Но сбежать с крыльца она не успела: чьи-то сильные руки схватили её поперёк талии и дёрнули назад так, что вышибли из лёгких весь воздух.

— Далеко ли собралась, пташка? — раздался над ухом голос мсье Жерома, и её окатило табачным духом.

В этот раз он не стал церемониться и вывернул ей руку так, что она едва не взвыла от боли, а затем поволок обратно в комнату. От обиды и злости ей хотелось вцепиться ему в лицо, укусить, ударить, лягнуть, но он схватил её другой рукой за волосы и держал крепко — не вывернуться. Распахнул дверь пинком и, втолкнув её в комнату, запер.

А потом она слышала, как хлестал кнут у неё под окнами, и как рыдала и выла Нуньес, умоляя хозяина пощадить её, но он был непреклонен. И Летиции казалось, что эту порку он устроил специально для неё, чтобы она видела и слышала, что будет, если она ослушается. Но как бы ни было ей страшно, ужас внутри неё мешался с яростью и злостью. И с мыслью о том, что как только мсье Жером войдёт в эту комнату, она перережет ему горло, Летиция достала спрятанный под подушкой осколок кувшина и положила его в карман. Если мсье Жером хотел этим научить её смирению, то получил ровно обратный эффект — она возненавидела его ещё больше и решила сбежать любой ценой.

Он вернулся, держа в руках окровавленный кнут, бутылку, свечу и какой-то свёрток. Из-за пояса у него теперь торчал ещё и пистолет, а брюки были испачканы грязью, и мысли одна хуже другой полезли Летиции в голову.

— Ну здравствуй, пташка, что же ты меня не дождалась? Решила упорхнуть? — улыбнулся он криво. — Вижу, ты совсем не рада меня видеть?

Летиция молчала. Ждала, что же он скажет дальше.

— Меня это не пугает, я терпеливый, — ответил он, наливая в стакан воду и какую-то жидкость из бутылки. — Вот, выпей это.

— Что это? — напряжённо спросила Летиция, отгораживаясь стулом от своего тюремщика.

— Немного «чёрной пыли», немного бурунданги* и немного рома, — ответил он, прислоняясь плечом к комоду. — Сегодня мы сядем на пароход и поплывём в верховья Арбонны, моя пташка. И мне нужно, чтобы ты в дороге вела себя, как хорошая рабыня, и не вздумала снова сбежать. А вот это тебе поможет, — он подвинул стакан в её сторону, — пей.

*бурунданга — скополамин, вещество, получаемое из бругмансии, способно полностью подавлять волю человека и делать его покорным.

— А если не буду? — с вызовом спросила Летиция, нащупывая сквозь складки платья осколок кувшина.

— Будешь, куда же ты денешься! — он снова усмехнулся, так, что обнажились его жёлтые от курения зубы. — Ты ведь не знаешь, но до того, как пойти служить в полицию, я был охотником за беглыми ньорами, — мсье Жером многозначительно похлопал ладонью по рукояти кнута, — я умею укрощать строптивцев. Ты же не глупая, моя пташка... Ты ведь понимаешь, что я знаю сотню способов, как заставить тебя это выпить. И порка, которую ты только что слышала, это самое меньшее, чего заслуживает строптивая рабыня. Так что пей, и мы поедем. Или я залью это тебе в глотку сам.

— Зачем нам плыть в верховья Арбонны? — спросила Летиция, стараясь оттянуть неприятный момент и понимая, что выпить эту гадость ей всё равно придётся.

— Я купил дом и землю в соседнем округе, там мы и будем жить. Вместе. Растить хлопок… Или кофе. Видишь ли, я теперь в отставке, а твой дядя всё это время весьма щедро оплачивал мои услуги, так что я скопил деньжат, завел дюжину рабов — я не беден, и уж всяко лучше твоего казнокрада Морье, — усмехнулся снова мсье Жером, — я женюсь на тебе.

— Что?! — у Летиции даже дыхание перехватило.

Мсье Жером размотал свёрток, достал оттуда щипцы и клеймо, положил их на комод и красноречиво посмотрел на Летицию.

— Я дам тебе выбор из трёх вариантов: мы идём к алтарю и ты добровольно говоришь «да», становишься моей женой и добропорядочной хозяйкой в моём доме, родишь мне детей, или ты говоришь «нет», я ставлю на тебя это клеймо и продаю торговцу рабами по сходной цене, а дальше тебя ждёт незавидная судьба.

— А третий вариант? — спросила Летиция, понимая, что, наверное, он ещё хуже первых двух.

— Третий? — он усмехнулся снова. — Я сделаю то, что попросил меня сделать твой дядя Готье, щедро при этом заплатив — отвезу тебя в Панчак и брошу в болото к аллигаторам. Ну, так что ты выберешь? Стать моей женой или…

Он многозначительно повертел в пальцах клеймо.

— Стать твоей женой, — хрипло ответила Летиция.

— Тогда пей, — он толкнул стакан, и тот, проехав по столу, остановился прямо у пальцев Летиции.

Однажды я распорю ему горло теми самыми когтями…

Она взяла стакан и залпом выпила содержимое.