Глава 32. Путешествие закончилось
Когда-то Летиция думала, что встреча с Анри Бернаром принесёт ей долгожданную свободу, облегчение, независимость или спокойствие. Когда бежала из Марсуэна, когда жила у Готье, когда её похитил Морис Жером…
На каждом этапе своего странного путешествия сюда она думала, что эта встреча, наконец, расставит всё по своим местам, она обретёт здесь новую жизнь. И вот она здесь, но от спокойствия, независимости и уверенности в завтрашнем дне она так же далека, как и в тот момент, когда бежала из дома Антуана Морье.
Летиция верила в то, что спокойная жизнь на плантации, ежедневные заботы и безопасность — вот и всё, что ей нужно. И вот это всё у неё теперь есть. Только чувствует она себя ещё хуже, чем в самые тёмные дни своей жизни. Потому что, когда она села на пароход в Альбервилль, у неё была надежда на то, что впереди её ждёт лучшее будущее. А теперь…
Будущее было безрадостным.
Ночь, проведённую у Обьеров, она почти всю проплакала. Расставание с Эдгаром казалось невыносимым: будто сердце вскрыли ножом, а её бросили умирать с этой раной. Но утро на пристани стало последней каплей. Летиция считала себя сильной, она и была сильной…
Ровно до того момента, как опустилась на колени возле Эдгара, до того, как его кровь залила её платье. Именно тогда внутри неё что-то сломалась.
Что с ней не так? Почему всё в её жизни заканчивается катастрофой? Всё, чего она касается — будто проклято!
Она почти не помнила, как её оттаскивали от Эдгара, как обнимал Анри Бернар, наставив на внука пистолет, как его огромные чёрные охранники-рабы скрутили Филиппа…
Всё было, как в тумане.
Ей не хватало воздуха, казалось, будто в грудь ударили чём-то тяжёлым, сбив сердце с ритма, и оно затрепетало, пытаясь к нему вернуться, но никак не могло, а лишь гулко билось о рёбра, причиняя боль. Кто-то сунул ей нюхательные соли, кто-то обмахивал веером, но это было будто и не с ней. Она видела перед собой лишь кровь и бледное лицо Эдгара, и всё казалось нереальным…
Потом её везли в коляске, а она смотрела на свои руки в засохшей крови, и даже плакать не могла, будто глаза изнутри выжгло огнём и высушило все слёзы.
На плантации Анри Бернара Летицию встречали радостно. Какая-то старая ньора бросилась её обнимать, и все плакали, говорили, как она похожа на свою бабушку и на Жюльена. Вокруг неё хлопотали служанки, её раздевали, мыли, отпаивали молоком с мятой и сахаром, дали каких-то капель и отвели в комнату. Но всё это было будто не с ней.
Она уснула. Даже не уснула — провалилась в какое-то забытьё, и лишь к вечеру смогла встать, чувствуя, что опустошена, словно высохшая птичья скорлупа.
И все мысли были лишь об одном — жив ли Эдгар?
За ужином она меланхолично рассказывала деду о том, как Готье, Селин и Аллен хотели объявить его недееспособным, о Морисе Жероме и похищении, о том, как она бежала, закончив историю так, как придумал Эдгар. Выслушав её рассказ, Анри Бернар осклабился, обнажив жёлтые от табака зубы, и, подмигнув ей, произнёс:
— Чёрта с два у Готье это выйдет, якорь мне в глотку! Я сказал ему ещё в тот самый раз, что не оставлю ему даже подмётки от сапог в наследство! Даже воды болотной ведра не дам! Спалю всё дотла, пожертвую приюту Святых Агнцев, чёрт меня дери, но ему не дам! Он думает, что я старик и меня можно выбросить за борт, как чёртову ветошь, которой драили палубу! Да только у меня клешни, как у аирского краба, так что меня только с мясом выдрать можно, не будь я Анри Бернар! А в жилах Готье только половина моей крови, а остальная и не кровь вовсе — гнила вода, что досталась ему от моей жены, будь она неладна. Вся эта гниль в нём — от неё!
Слушая это, Летиция обратила внимание, как не похож её дядя Готье на своего отца. И хотя Анри Бернар был стар — белые волосы висели сосульками и сквозь них просвечивала розовая лысина, а загорелые руки покрывали тёмные старческие пятна, но при этом они всё ещё оставались жилистыми и крепкими, и на них виднелись старые шрамы. А взгляд у деда был жёсткий и прямой, словно ты и не в глаза ему смотришь, а в дуло ружья. Анри Бернар даже за столом был вооружён — носил на поясе ножи и пистолет, и, вспомнив, как он, не задумываясь, выхватил его на пристани, направляя на собственного внука, Летиция не сомневалась — выстрелил бы.
Она слышала рассказы о том, что когда-то Анри Бернар был капитаном пиратского судна, но не особо в это верила. Мало ли у кого какие семейные байки! А вот увидела его и поняла — всё это правда. Вот поэтому Готье Бернар и пытался действовать обманом, потому что в открытом противостоянии ему не одолеть этого крепкого старика.
— А скажи, как это чёртов Дюран подставился под пулю? — спросил дед, доставая сигару и неторопливо её раскуривая. — Надеюсь, что Фил его таки пристрелил — хоть какая-то польза от этого обалдуя. А что сядет в тюрьму — так пусть и посидит. И ему полезно, и Готье будет занят не мной, а своим сыночком.
При звуке знакомой фамилии у Летиции сердце дёрнулось, и она, закусив губу, принялась размешивать в чашке мятный чай, стараясь не смотреть на деда. Казалось, всё в ней кричит о том, как ей невыразимо больно от мыслей об Эдгаре.
— Он был на пристани… и просто заступился, когда Филипп выхватил пистолет, — ответила она тихо.
— Вот уж не ожидал. Не ожидал… — дед выпустил густой дым и, посмотрев с прищуром на Летицию, принялся расспрашивать её о Старом свете.
Она рассказывала о Марсуэне, о бабушке Жозефине и об их жизни, о своём муже, и о том, как вынуждена была уехать, спасаясь бегством от преследований Одноглазого Пьера. Анри Бернар слушал, вставляя по ходу едкие реплики и перемежая их корабельными ругательствами. А Летиция отвечала на его вопросы, словно заводная кукла, мысли её при этом были далеко. Когда стемнело, дед, наконец, поднялся из-за стола, сказав, что ей следует отдохнуть.
Летиции приготовили лучшую спальню с огромной кроватью, ту самую, где когда-то спали её родители. Но всё в этом доме казалось ей чужим. Отголоски каких-то детских воспоминаний хоть и всплывали в голове, но не вызывали никаких чувств. Она думала, что это будет как-то иначе. Что дом покажется ей родным, когда она сюда войдёт. Но она ошиблась.
Лежала, глядя в потолок, и не могла заснуть, думая об Эдгаре. О том, что всё оказалось неправдой. То, что говорил жрец, ритуал, ром…
Ей не стало легче, ей стало только хуже, и сейчас ей так невыносимо больно, словно у неё вырвали сердце.
Он может умереть…
Святая Сесиль! Только не это, пусть он даже женится на Флёр, только бы жил!
Но если… он женится на Флёр…
Как она будет жить здесь, рядом с ним... и без него?
А как она вообще будет жить?
Она здесь совершенно одна, и всё здесь для неё чужое. У неё нет друзей, родственники хотят её смерти, о ней ходят дурные слухи в Альбервилле, а вся её вина в том, что она вообще родилась на свет. И на этой плантации она будет заперта, как в тюрьме. Потому что Готье Бернар и его семья в Альбервилле, и Флёр Лаваль здесь — не дадут ей спокойно жить. Для одних она мошенница, женщина с подмоченной репутацией, для других — с примесью дурной крови, для третьих — выскочка, забравшая чужое наследство, женщина, из-за которой Филипп Бернар стрелял в Эдгара…
Святая Сесиль, есть ли вообще что-то хорошее в её жизни?
Её имя будет всегда у всех на устах, о ней будут шептаться, на неё будут показывать пальцем. Совсем как в Марсуэне, когда газеты опубликовали новость о том, что совершил её муж.
И во всём этом новом мире Эдгар — единственный по-настоящему родной для неё человек…
Какая насмешка судьбы!
Она ворочалась в кровати, постепенно приходя к выводу, что у неё снова только один выход — бежать. Ей придётся уехать. Поживёт здесь немного и вернётся назад, в Старый Свет, хотя и совершенно не представляет куда и как. Вряд ли ей безопасно будет находиться в Марсуэне. Но расстояние и время — единственное, что может вылечить её от страданий.
Она что-нибудь придумает. Она обязательно что-нибудь придумает…
С этими мыслями Летиция не заметила, как уснула.
Он позвал её, и она пошла…
Спрыгнула легко с кровати. Выбралась из дома… через тростниковые поля, через овраг по болотистой низине. Дом Дюранов она знала уже прекрасно. По лестнице на второй этаж…
— Ты звал меня…
А утром она не знала, что ей делать. Этот сон… Снова такой реальный. А ведь жрец сказал, что проклятья больше нет, что она — не даппи! Но как же тогда она может бродить по ночам, будто сомнамбула?
С другой стороны, голос больше не приказывал ей убить Эдгара, наоборот, теперь ей хотелось его спасти. Она просидела с ним весь остаток ночи и держала его за руку, прикладывала ладонь к пылающему лбу, забирая жар. И даже утром её пальцы всё ещё помнили это прикосновение.
Несколько дней прошли незаметно. Она бродила по плантации, среди апельсиновых и гвоздичных деревьев, среди старых дубов, пытаясь воскресить в памяти детские воспоминания. Сходила на кладбище…
Но память была такой далёкой и нереальной, словно все её воспоминания оказались лишь чьим-то рассказом, который она услышала случайно. Слишком много времени прошло, чтобы это всё вокруг было по-прежнему ей дорого. Как ни странно, сейчас, когда все страхи остались позади, она даже сильнее скучала по Марсуэну и по их с бабушкой размеренной жизни. А здесь… Единственное, что было ей дорого здесь и сейчас — это ночи.
Потому что каждую ночь её сон повторялся, и она снова видела Эдгара, и снова была с ним, и просыпаться не хотелось. Не хотелось отпускать мгновенья, когда они вместе…
И каждое утро она снова бродила по плантации, как привидение, замечая иногда, как за ней с балкона второго этажа наблюдает Анри Бернар. У деда была привычка рассматривать в подзорную трубу поместье соседа, и в такие моменты он очень напоминал капитана пиратского корабля.
Летиция не помнила старых служанок, которые нянчили её в детстве, и тех, кто знал её отца и мать, и бабушку Руби. Но они помнили её и с удовольствием рассказывали о родителях, о том, какой она была в детстве, об Анри Бернаре, и всё пытались накормить её на кухне.
Она ела беньеты* и пралине с орехами, и ещё много разных вкусностей, слушая рассказы кухарки о жизни на плантации, но мыслями она была далеко. А потом снова шла на улицу — гулять под дубами, между нитей ведьминых волос, и думать… думать… думать…
*прим. беньеты — пончики из заварного теста, приготовленные во фритюре и обсыпанные сахарной пудрой.
Каждый день она направлялась к полуострову, с которого видна была территория поместья Дюранов. Распугивая птиц, Летиция бродила вдоль берега, жадно всматриваясь в очертания дома с зелёными ставнями, хотя с такого расстояния мало что можно было различить. И понимая, что так себя мучить бессмысленно, возвращалась назад. Она всё ждала, когда же дед заговорит с ней о том, зачем вызвал её сюда, но Анри Бернар лишь предлагал ей отдохнуть и не о чём не думать.
Она бы и не думала, но в один из дней, войдя на кухню, где орудовала толстая ньора в необъятных размеров тийоне — настоящая кудесница-повариха, услышала разговор, который та вела с Кобэ — закупщиком, привозившим из города товары по списку хозяина.
Он выкладывал на стол мыло, какие-то свёртки, отрезы ткани по заказу Летиции и свечи, а сам рассказывал новости, услышанные на пристани, на рынке и в городе.
— …она сказала Розе, та сыну кузнеца, а уж тот мне, что массэ Дюран женился на Флёр Лаваль. Вот уж теперь, думаю, слава Небесному Отцу, змеюку прибрали к рукам, и все в "Физалисе" вздохнули с облегчением, как она съехала.
Летиция остановилась в дверях, вцепившись пальцами в косяк.
Эдгар женился?
Эта новость ударила в сердце иглой. Она ведь до последнего в душе надеялась, что он откажется от этого брака, хоть и понимала, что выхода другого у него нет.
— Так он же был… ранен? — она шагнула в комнату, и ньоры, занятые разбором покупок, от неожиданности резко обернулись.
— Видать, полегчало ему, я про то не спрашивал, — пожал плечами Кобэ, — но у них-то дела из рук вон — по всей Арбонне про то знают, что массэ Дюран к ней из-за этого посватался. Муасель Флёр — она…
Ньор замялся, а Летиция криво усмехнулась.
— Можешь не стесняться, я знакома с мадмуазель Лаваль и знаю её привычки.
— Хоть и нехорошо так говорить о белых господах, — осторожно произнёс Кобэ, понизив голос, — но ни один мужчина в своём уме не хотел её в жёны брать. Так что у массэ Дюрана, видать, уж совсем плохи дела, раз он и при смерти готов был на ней жениться. Я слыхал, что банк Фрессонов натеял у них всё отнять — и землю, и рабов, а самого их хозяина посадить в тюрьму, вот, видать, поэтому-то он так и поспешил.
Летиция забрала свёртки ткани и ушла, чувствуя, что ей не хватает воздуха. В это мгновенье она поняла, что именно надежда на то, что Эдгар откажется от брака — единственная нить, которая удерживала её здесь, делала её существование не бессмысленным. Но теперь он женат, а для неё выход только один — уезжать. Они не могут жить рядом и быть порознь. Они связаны так сильно, что только океан между ними сможет ослабить эту связь.
Ведь он снова позовёт её ночью, и она снова придёт. Не сможет устоять. И будет так приходить каждую ночь во снах к чужому мужу, окончательно превратившись в призрак. Будет жить в ожидании этих ночей…
В конце концов их обоих ждёт безумие…
Или однажды, не выдержав этой пытки, она придёт наяву. Перейдёт через этот овраг… И тогда уже он не сможет устоять.
Рано или поздно о них узнают, и их обоих ждёт позор, если не убийство. Поэтому она должна уехать как можно скорее. Она должна сделать выбор за них обоих и избавиться от соблазнов. Единственный лекарство для них — это расстояние и время.
Летиция вернулась к себе в комнату. Заперла дверь, бросив на пол свёртки, и, не в силах даже дойти до кровати, сползла по стене, обхватила руками колени и заплакала.
Завтра она поговорит с дедом обо всём.
Ей нужно бежать…
От этого безумия.
От Эдгара.
От себя.
Но судьба всё решила за неё. Утром, спускаясь к завтраку, Летиция услышала шум снаружи и выглянула в окно. На подъездной аллее остановилась коляска, из которой не спеша выбрался щегольски одетый Жильбер Фрессон, а следом его дед Рауль.
Летиция едва успела отпрянуть от окна, и сердце забилось тревожно.
С того дня на балу, вернее, с момента, когда её похитил Морис Жером, она почти не вспоминала о мсье Жильбере. А ведь он предлагал ей бежать в Старый Свет и говорил о своих чувствах, он был влюблён и совсем этого не скрывал.
Но тогда он знал её как мадмуазель Бернар, несчастную девушку, потерявшую жениха, а не вдову Морье — женщину сомнительной репутации. И ей было просто стыдно показаться ему на глаза после всей той волны слухов о ней, разлетевшихся по Альбервиллю усилиями Мориса Жерома и семьи Готье Бернара. Хотя в этих слухах всей правды было только, что она и в самом деле вдова Морье.
И нынешнее появление мсье Жильбера здесь, да ещё на пару с дедом, показалось Летиции странным. Мало ли что они могут наговорить деду! И хотя Анри Бернар поверил в её настоящую историю, но ведь саму Летицию он знает всего-то несколько дней, а Фрессонов — десятки лет, мало ли во что он может поверить ещё?
Она осторожно поднялась к себе в комнату, надеясь, что сюда Фрессонов привели дела, и они надолго не задержатся. Может быть, они вообще не узнают о том, что она здесь? Это было бы прекрасно.
И небо как будто услышало её молитвы, потому что гости спустя час уехали, а Летиция решила, что сюда их и правда привели какие-то дела. Но чуть позже за ней пришла служанка — дед желал видеть внучку немедленно.
Анри Бернар сидел на веранде в тени тамариндовых деревьев, пил ром, курил сигару, и перед ним на столе лежала неизменная засаленная треуголка и подзорная труба.
— Садись, — указал он на место напротив себя.
У Летиции замерло сердце. Что-то было такое в голосе деда неприятное, и она поняла, что приезд Фрессонов был всё-таки по её душу.
— Готье сказал, что я завещал тебе только ферму? — с прищуром спросил Анри Бернар, цепким взглядом следя за её лицом.
— Да, — ответила Летиция, сложив руки на коленях, — и в письме от нотариуса так было написано.
— Всё-таки мой сын не дурак, — усмехнулся Анри Бернар, — хитрый зараза! Ну так вот он тебе соврал. Я завещал тебе всю плантацию, а не только чёртову ферму и кусок земли.
— Почему? — спросила Летиция прямо. В словах деда ей почудился какой-то скрытый смысл. — Вернее, почему именно мне и спустя столько лет? Вы не хотели меня знать. Не писали писем. И вдруг… с чего такая щедрость? Я не понимаю.
Наконец-то настало время поговорить обо всём откровенно.21b4bc
Анри Бернар закинул ногу на скамеечку и криво усмехнулся.
— А чего тут понимать? Мои дети пытались меня убить, и не раз. А потом — сплавить в психушку, а потом — снова убить. Теперь вот признать невменяемым… Как думаешь, стал бы я с ними делиться тем, что создал вот этими руками? — он сжал их в кулаки и покрутил ими в воздухе. — Но даже не столько поэтому. Я скоро умру, — продолжил он задумчиво, взяв бутылку с ромом и щедро плеснув в стакан, — мне осталось очень мало времени.
Летиция посмотрела на него недоверчиво, не понимая, с чего этот крепкий старик так уверен в том, что его час близок.
— Почему вы так решили? Вы выглядите вполне здоровым и крепким, и — даст Бог — проживёте лет до ста.
— До ста я и не хочу. Устал уже, — задумчиво ответил Анри Бернар, покачав в стакане ром. — А почему так решил? Она приснилась мне. Моя Руби. Сказала, что скоро придёт и заберёт меня отсюда с собой. Насовсем. И велела найти тебя. Вот поэтому я и написал то письмо, хоть и не собирался. После того, как проклятая судьба забрала у меня Руби, следом Марию, потом Эмили, а потом и Жюльена, я решил, что и тебе не стоит быть здесь. Я вырвал Руби из своего сердца. А ты бы напоминала о ней… И потому я не писал. Не хотел о тебе знать. Но ты так на неё похожа…
Он выпил ром залпом и стукнул по столу стаканом.
— Я перед ней виноват… И не сделай я то, что сделал, всё повернулось бы иначе. Она ведь меня любила. Поначалу… Я встретил её впервые, когда мы остановились на Аире набрать пресной воды. Прекрасная островитянка, ослепительно красивая, каких не бывает в этой поганой жизни! Я был молод и горяч… Не такой развалиной, как сейчас, а красивым, статным… Капитаном корабля. Боцман говорил мне не связываться с ней, говорил про аирскую магию, про жертвоприношения и прочее, про то, что она мою душу выпьет, а я не верил. Помешался на ней. И на обратном пути решил во чтобы то ни стало снова её увидеть. Старпом предупреждал, что мы пойдём по линии штормов, но она завладела моим разумом, и я нарушил все правила. Нас потрепало штормом, будто чёртов морской дьявол вцепился в корабль. Весь наш груз пропал, и часть команды погибла. Но мы снова зашли на Аир. И поверишь ли, я думал только о ней, хотел там остаться. Я её нашёл, и Руби показала мне их святилище — храм Эк Балам, огромную пирамиду в джунглях. Там я увидел их сокровища, и по глупости рассказал Гаспару. Я был влюблён и повёл себя, как глупец — не заметил, как недовольна команда тем, что я делаю. Команда подняла бунт, ведь по моей вине мы потеряли добычу, и они требовали с меня возврата их долей. Они были в своём праве. Хотели вздёрнуть меня на нок-рее …
— О, Боже!
— …Законы чёрного флага суровые. За глупость ты всегда платишь собственной кровью. И вот тогда Гаспар решил меня спасти. Он рассказал про храм и его сокровища команде, чтобы их задобрить. Обещание новой добычи заставило забыть старые обиды. А я его поддержал, чтобы спасти свою шкуру и остаться капитаном, сказал, что это и был мой план. Что так было задумано...
Дальнейший рассказ ужаснул Летицию. Про разграбление храма, про то, что всех, кого не убили, забрали в плен и продали в рабство, про то, как Руби стала частью добычи. Но по законам чёрного флага капитан имел право выбирать себе добычу первым, и он отказался от всего, взял себе лишь девушку, а Гаспару, как организатору набега на храм, кроме всего, досталась жемчужина необыкновенной красоты.
Они вернулись в Альбервилль и через Рауля Фрессона продали всё, что удалось добыть в этом походе. Храмовых богатств и новых рабов хватило с лихвой на то, чтобы сменить опасную профессию и начать новую жизнь. Они продали корабли и купили землю. Анри Бернар поселился здесь и забрал с собой Руби. Но строптивая островитянка не желала с ним жить. Поначалу просила её отпустить и умоляла вернуть жемчужину. А он не мог её отпустить. И тогда она попыталась бежать, но он её поймал. Она попыталась бежать снова, и тогда он заклеймил её, как рабыню.
— …Я потом женился. Мне нужны были связи для торговли сахаром, пришлось взять в жёны дочь нужного человека. А она невзлюбила Руби с первой встречи. Ненавидела её. И наших детей. И меня ненавидела за мою любовь к рабыне. Так я жил, а они обе меня ненавидели, — Анри Бернара снова усмехнулся и налил ещё рома, — но хуже всего было то, что Гаспар на ней помешался. С того самого дня, как впервые увидел её, всё ходил кругами. Даже денег мне предлагал, хотел её купить. Я знал, что всё кончится плохо, но она связала нас в такой тугой узел, что не под силу распутать, а только разрубить...
Летиция знала конец истории, но не стала разубеждать деда в том, что Руби сгинула на болотах. Пусть не знает, что его лучший друг убил её своими руками, а после она забрала его с собой. Не надо давать ему лишних поводов ненавидеть Дюранов ещё сильнее.
— …Так вот, к чему я это всё тебе рассказываю, — он раскурил сигару и выпустил облако терпкого дыма, — всё это достанется тебе, — он взмахнул сигарой, описывая круг, и затянулся снова. — Да только не хочу я, чтобы через тебя это попало в руки к проклятым Дюранам. Как бы там ни было, я всё равно никогда их не прощу. Даже в аду, где надо думать, мы скоро встретимся с Гаспаром, я буду его ненавидеть. И глотку ему перегрызу, — дед повернулся к Летиции и указал сигарой на подзорную трубу, — я видел тебя там, у них во дворе. Я хоть и старый, да не слепой. И ты мне соврала. Объясни, зачем ты это сделала? Они тебя подкупили? Чтобы завладеть землёй?
У Летиции сердце ушло в пятки. Взгляд у Анри Бернара был такой, что насквозь прожигал. А его ненависть к соседям могла толкнуть на что угодно, и если он ей не поверит, то что с ней тогда будет?
Ей пришлось рассказать всю правду. Всё, что она смогла утаить под тяжёлым взглядом деда, только историю про жемчужину и то, что она знала об убийстве Руби.
— Стало быть, щенок Дюранов — не то что его дед и дядьки, — усмехнулся Анри Бернар, раздавив недокуренную сигару в глиняной плошке, — хочет помириться? Но мне без разницы. Я не собираюсь дружить с этим сучьим выводком. Ноги их не будет на моей земле. Пристрелю, как бешеных собак, если кто сунется! Я много чего повидал и подмечать умею разное. И ты не думай, что я ничего не понимаю. Понимаю. Потому что никто не станет под пулю за просто так. И я наблюдал за тобой — бродишь тут как неприкаянная, торчишь на этой чёртовой косе часами. Не рада ничему. Я вот сказал про то, что тебе всё завещаю, а тебе будто всё равно. Но я догадываюсь, что тебя гложет, и знаешь — этому не бывать…
Летиция подняла на него взгляд и промолчала. Что ей сказать? Да и не о чем тут говорить. Анри Бернар некоторое время всматривался в её лицо, а потом как-то вымученно усмехнулся и произнёс:
— …И глаза у тебя такие же, как у Руби, и смотришь ты так же, как и она. И думаешь, поди, так же. Строптивая кровь… Но Руби погибла от их руки, и Эмили моя погибла от того, что спуталась с Дюранами. А тебя они не получат. Сегодня приезжали Фрессоны, — Анри Бернар откинулся на спинку кресла, — старый скряга Рауль просил твоей руки для своего внука, и я ответил согласием. Говорят, он ухаживал за тобой в Альбервилле. Пресноват, конечно, его внучок, ни рыба, ни мясо. Но всё-таки чёртов баронет, хоть и бледный как моль, да и сын банкира к тому же. А из лап старого скряги Рауля Дюранам ни одного луи не вырвать. Так что я буду спокоен. Никто тебя не обманет и не отберёт землю. Ты выйдешь замуж за Жильбера Фрессона и получишь всё это в виде приданого, — он махнул рукой в сторону полей тростника. — И пусть Готье с Алленом подавятся своей жёлчью, — добавил дед, вставая и нахлобучивая треуголку.
Летиция подняла на него усталый взгляд. У неё больше нет сил бороться.
Может, и в самом деле это лучшее из возможного? Может, это шанс, начать всё сначала, который даёт судьба? Она станет мадам Фрессон. Может быть, уедет с Жильбером в Старый Свет — он ведь хотел. Сплетники утихнут — они всегда утихают перед богатством и статусом. А деньги и положение защитят её от посягательств Одноглазого Пьера. Она станет обеспеченной женщиной…
Но почему тогда ей так тошно?
— Ну так что, ты согласна? — Анри Бернар хлопком сложил подзорную трубу, и Летиция даже вздрогнула от щелчка.
Она хотела спросить, а что, если она откажется? Но вспомнила, как Анри Бернар поступил с женщиной, которую любил, и ответила:
— Хорошо, я выйду за него замуж.