Глава 6 · Тая, выставка и смутный знакомый

Здравствуйте, Таисия Борисовна!

Я начинающий писатель, работаю в жанре фантастики. И еще фэнтези. Но часто слышу, что они подходят для развлекательного чтива, не относятся к серьезной литературе. Это правда? Действительно я не смогу стать достойным писателем, если не сменю жанр?

Ольга, г. Рига

Здравствуйте, Ольга!

Не бывает несерьезных жанров, бывают люди, которые развешивают ярлыки. Если вы чувствуете, что фантастика и фэнтези – ваше, то творите в них. Донести свою мысль и вложить глубокий смысл можно в любое произведение независимо от жанра.

Удачи!

Тая Грот

Вывод: Не старайтесь влезать в рамки стереотипов – просто ломайте их.

Возраст – самое лучшее, что может с вами случиться.

Я не шучу и не издеваюсь. Только с возрастом мы обретаем опыт, который потом дает свободу. Свободу от чужого мнения, свободу от страха показаться смешным или неразумным, свободу от желания дождаться одобрения старших.

Ты по-прежнему не сверхчеловек, не получил какого-то божественного прозрения и не достиг дзена, однако… Однако теперь можешь смотреть на свою жизнь под другим углом, не пытаясь проецировать туда мнение других.

Это очень важно.

Как бы там ни было, в покое все равно не оставят. Будут шипеть в спину, удивленно вскидывать бровь и сладко улыбаться. Но с той большой разницей, что вы:

1) будете это видеть;

2) не будете этим заморачиваться.

Пусть говорят, что возраст – это не достижение. В конце концов это случается с каждым, если следить за здоровьем и не лезть в сомнительные компании. Не достижение, но все-таки нечто прекрасное.

И в тридцать ты намного свободнее и разумнее, чем в сочные двадцать или звенящие четырнадцать.

И вот я, вся такая полная философских мыслей, сижу в маленьком кабинете Яны и едва не стучу каблуком по полу от нетерпения. Прогресс дал женщинам возможность не думать о своем маникюре каждые несколько дней и подарил им гель-лак. Но для меня высидеть даже два часа – боль и страдания. Нужно терпение. Нужно находить темы для разговоров, но при этом не выносить мозг мастеру. Подарок судьбы, когда действительно есть о чем поговорить. Ибо два часа в тишине – это ад. Она бьет по барабанным перепонкам, как молот о наковальню.

– А когда будет презентация? – интересуется Яна, старательно покрывая черным лаком ноготь на среднем пальце.

Настроение что-то мрачно-готичное. Хочется нечто такое, что неизменно будет привлекать взгляды людей, но при этом даст понять: «Стиль. Не подходи!» Эх, чего только в голову не придет.

– Когда договоримся с издательством, – вздыхаю я. – Хочется, чтобы запомнилось. Чтобы это было масштабно, а не на бегу. К тому же книга в этот раз получилась очень специфичная. Ее даже презентовать надо вдумчиво.

Яна только качает головой. Она начинала читать «Стража двойной звезды», но потом сказала, что так не может и будет ждать выхода в бумаге. Чтобы насладиться полностью, сидя в любимом кресле и потягивая вино.

– Надеюсь, через пару недель все уладим, – обещаю я. – Ты будешь первой приглашенной.

– Это радует, – смеется она и снова склоняется над моими ногтями.

В итоге я понимаю, что чего-то не хватает. И прошу Яну сделать серебряные шипы на безымянных пальцах. Не хочется признаваться самой себе, что стало этому причиной.

– Так? – спрашивает Яна, замирая с кистью.

Смотрю некоторое время. Прогоняю видение сильных рук, от запястья до локтя обвитых почти такими же шипами.

Макс чертов Янг. Именно из-за тебя мне который день хочется разбить компьютер, чтобы только не читать этих дурацких новостей и тупых вопросов. Не видеть эти комментарии, где нам приписывают роман. Не знать тебя вообще.

– Тая? – зовет меня Яна.

– Да, – выдавливаю еле слышно. – Делай.

Это будет наказанием мне самой. Постоянно видеть серебро на черном и помнить, какая я идиотка. Если тебе не нравится человек – не сплетничай, Тая. Это еще никого не красило.

Спустя пятнадцать минут я выхожу от Яны. Солнце припекает, каблуки новых босоножек звонко стучат по брусчатке. Господи, какой же изверг сохраняет эту старину, заставляя бедных женщин страдать?

Однако эти мысли мимолетны. Пусть и неудобно, но я люблю брусчатку на дорогах, старинные рецепты и мужчин, которые держат свое слово. Старомодно, скажете вы? Да!

Смотрю на наручные часы и в ужасе понимаю, что Лизавета будет меня бить ногами за опоздание. Выставочный зал находится в паре кварталов отсюда. Что-то совсем не рассчитала время. Приходится ускорить шаг. В голове почему-то совершенно нахальные мысли – чтобы хоть один знакомый проезжал бы мимо и подбросил.

Как это часто бывает, ты только подумаешь, и сразу же судьба подсовывает исполнение желания. Но не так, как надо. Стоит мне задержаться возле светофора, ожидая зеленого света, как рядом вдруг останавливается красная машина Веры Крумловой.

Да уж. Частенько кажется, что Вселенная поставила миллионы наблюдателей за человеческими мыслями. И стоит о чем-то подумать, как оно сразу случается. Совпадение? Не думаю, как говорит один ведущий телепередач.

Окно приоткрывается, и я еле заметно выдыхаю. Лицо женщины, сидящей за рулем, никак не может принадлежать Вере. Уже потому, что даме напротив явно на двадцать лет больше, чем моей предательнице-подружке.

– Привет, – широко улыбается она, сверкая золотыми зубами. Их всего два, но впечатление производят. – Не стой, а то украдут. Садись бегом.

– Спасибо, Олеся Константиновна, – выдыхаю я и быстро сажусь на пассажирское место.

Судьба сегодня мне тоже улыбается. И так же золотозубо, как Крумлова Олеся Константиновна. Отец Веры женился на Олесе, когда развелся с первой женой. Матушка Веры была женщиной проблемной, любила горячительные напитки и развеселые компании. А еще – молодых парней. Застав жену с любовником, Крумлов не стал устраивать скандал и спускать с лестницы обоих, но отобрал у бывшей супруги дочь, часть имущества и право видеться с ребенком.

Не знаю, как ему это удалось, – Вера особо не рассказывала, а я и не лезла.

Олеся Константиновна оказалась женщиной хваткой и целеустремленной. При этом обладает потрясающим чувством юмора, харизмой и каким-то неуловимым умением убедить всех вокруг, что все будет хорошо.

Она носит короткие волосы и никогда их не красит – седина уже успела посеребрить почти всю голову. А вот на губах обязательно яркая помада. Ну и неизменная улыбка, немного ироничная, но всегда теплая. Сухие пальцы Олеси Константиновны всегда украшены массивными серебряными кольцами – она не любит золото. Золото для нее только одно – молчание.

Частенько я жалею, что не она – мать Веры. Сейчас жалею особенно.

– Ну что ты на меня так смотришь? – ухмыляется Олеся Константиновна, выжимая педаль газа. – Будто картину увидела. Тебе куда?

– Как раз в выставочный зал, к Лизавете, – отвечаю я. – А вы и впрямь хороши, знаете же прекрасно. Поэтому и смотрю.

И тут я говорю чистую правду. Олеся Константиновна всегда одевается со вкусом.

– Это сережки всё, – самодовольно уточняет она, поворачивая на перекрестке. – Ты же заметила?

– Заметила, – подтверждаю я.

Сережки и правда красивые, крупные винтажные кольца с множеством подвесок. Уверена, в комплект к ним есть браслет и подвеска. Олеся Константиновна не любит брать украшения разрозненно; чем больше в одном стиле, тем лучше!

– Что за черная кошка пробежала между вами? – вдруг спрашивает она, и я теряюсь.

Большим зверем урчит мотор машины, солнце яркими бликами пляшет на серебряных кольцах, тихо играет радио. Но тишина в салоне кажется настолько плотной, что ее можно резать ножницами, как мокрый темный шелк.

– Что молчишь? Только не надо отговорок, я все прекрасно вижу. Вера ходит злая, раздражительная, но при этом ощущение, что обидели вовсе не ее.

Я смотрю на свою сумку, тереблю кисточку-украшение на застежке.

– Есть немного, Олеся Константиновна, – наконец-то произношу. – Вы правы.

Некоторое время мы не находим нужных слов. Я не должна была говорить… разные вещи про Макса, обсуждая и сплетничая. Вера – показывать переписку Максу. Мы обе виноваты в случившемся. И озвучивать это не хочется. Личное дело, что ни говори.

Машина проезжает мимо огромного торгового центра, краем глаза я замечаю знакомый черный джип. Сердце почему-то екает. Хмурюсь, закусываю нижнюю губу, вспоминая нашу последнюю встречу. Не стоило, пожалуй, так резко с ним… Макс не виноват в том, что пишут в новостях горе-журналисты, стремящиеся поднять рейтинги и удержать рабочее место.

– Послушай меня, девочка, – произносит Олеся Константиновна, внимательно глядя на дорогу. – Я не задаю лишних вопросов, вы не маленькие, сами разберетесь. Только прошу об одном: не наворотите дел. Вы еще молодые, головы горячие. Что-то сотворите, потом будете жалеть. Помни: ты мне очень симпатична как человек, Тая. Не хотелось бы, чтобы вы с Веркой разбежались в разные стороны.

Она снова замолкает. Я делаю рваный вдох.

– Просить ни о чем не могу, конечно. Но все же прошу подумать над всем, что будешь делать.

Машина тормозит возле выставочного центра; двери открыты, и внутрь входят люди. Благодаря мачехе Верки я все же приехала вовремя. Испытываю благодарность пополам с неловкостью. Не та нота, на которой хотелось бы закончить этот разговор.

– Спасибо, что подвезли, – говорю я так же тихо и искренне.

Выхожу из машины, аккуратно прикрываю дверцу. Всегда стараюсь так делать, ибо прекрасно помню, что для некоторых водителей даже нечаянный хлопок – оскорбление на всю жизнь.

– Просто подумай, Тая, – спокойно повторяет Олеся Константиновна, ничего не требуя.

– Подумаю. Хорошего вам дня.

Непременно подумаю. Только сейчас, увы, не до этого. Мысли полностью занимает грозная Лизавета, которая, подбоченившись, глядит на меня из окна.

– Упс, – еле слышно бормочу я, виновато улыбаюсь и спешу в выставочный зал.

Меня все-таки будут бить. Не только ногами, но и произведениями искусства.

Картины Лизаветы – это всегда фантастика, холодноватая страсть и жажда неизведанного. Голодный и броский модернизм с острой геометрией и приковывающими взгляд линиями. Когда смотришь, не можешь сразу сказать, что́ перед тобой – океанская бездна или быстроногий ветер, но вот ощущения… Лизавета рисует душой, и это чувствуется. Не всегда все должно быть четко и понятно. Порой нужно, чтобы отзывались не логика и рационализм, а чувства и эмоции.

Глядя на строгую и собранную Лизавету, порой не сразу сообразишь, что эти картины написаны ее рукой. Но стоит только немного поговорить, и становится ясно: никто другой нарисовать этого не мог.

Людей на выставке много. Лизавета, прекрасная в своем светлом костюме, дает интервью какому-то телеканалу. Слышатся щелчки фотоаппаратов, вопросы сыплются один за другим. Я брожу мимо полотен, потягивая шампанское. После разговора с Олесей Константиновной нужно подумать и прийти в себя. Шум и суета на выставке – отличный фон, чтобы заглушить чувства. Ибо неприятно. Что-то царапает в душе. Этот разговор… Намного легче было бы, если б мы с ней не встретились. Потому что сейчас я ощущаю себя нашкодившей кошкой. И это не слишком приятное чувство. Но мироздание любит пошутить.

– Вороны, да? – раздается рядом смутно знакомый голос. – Очень здорово поданы очертания.

Я поворачиваю голову, недоуменно моргаю. Рядом стоит высокий жилистый мужчина. В глазах задорные искорки, светлые волосы в художественном беспорядке, который каким-нибудь модным барбером будет именоваться «потрясающей укладкой». Возрастом как я, может, чуть старше.

Нет, в первый раз вижу. Показалось, что знакомый.

Он поднимает руку, пробегает пальцами по без того встрепанным волосам. Мне бросается в глаза яркая зелено-синяя татуировка, закрывающая все предплечье.

– Да, здорово, – словно очнувшись ото сна, спохватываюсь я. – Лизавете удается передать полет.

Мужчина чуть щурится, снова смотрит на картину. Опять ощущение, что я его где-то видела. И… слышала. Но только где? Его образ никак не хочет всплывать в памяти. Странно… обычно я хорошо запоминаю людей, а тут прямо наказание какое-то.

Кошусь на бокал с шампанским. Наверное, надо пить витамины для памяти, а не спиртное. Странное что-то с мозгом творится. А еще заметила, что незнакомец рассматривает меня с откровенным любопытством и явно пытается скрыть, что ситуация его… забавляет.

– Алик Багровский, – представляется он и протягивает руку. – В чем-то коллега Лизаветы, занимаюсь художественной татуировкой.

Можно даже не удивляться. Второй татуировщик за неделю. Мне определенно на них везет.

– Тая Грот, – сжимаю его руку в ответ. – Писательница.

Алик шутливо охает и приподнимает светлые брови.

– Ну и рукопожатие у вас, сударыня.

– Крепкое и уверенное, – улыбаюсь я. – Разве это плохо?

– Просто замечательно, – смеется он. – Теперь буду знать, что писатель – суровая профессия.

– Не только суровая, но еще и формирующая восприятие, – говорит вдруг появившаяся из ниоткуда Лизавета. – Вот появятся у вас дети, Алик, а в школе станут к тому времени изучать произведения Таи Грот. И будете говорить, что когда-то были знакомы с автором.

Ага, обращается к нему на «вы». Значит, даже если общаются, то весьма прохладно, или же мало друг друга знают. Впрочем… при появлении Лизаветы на губах Алика возникает улыбка, теплая такая, потрясающе уютная. Похоже, с «прохладно общаются» я промахнулась. По Лизавете, к сожалению, ничего не разобрать – наша снежная королева держится невозмутимо и спокойно. Поправляет каштановые волосы и рассказывает про концепцию выставки.

Что-то и впрямь со мной беда. То ли жара действует, то ли гормоны расшалились. Внимание на отметке ноль целых ноль десятых. Из-за чего бы это могло быть? Ах да, в мыслях то и дело появляется призрак черного джипа. Чертов Макс… Почему я думаю про этого мужчину?

Осознание буквально обжигает: надо поговорить с ним. При прошлой встрече я вела себя не слишком вежливо. Пусть тогда не было настроения, грубить не стоило. К тому же я помню выражение лица Макса – он был озадачен. И даже не попытался ничего ответить. Впрочем, спросить – тоже… А я и не дала этого сделать, решив, что не стоит задерживаться и демонстрировать ему покупки Аленки.

Сестра, кстати, не упустила момент и дома укорила: мол, не надо было так с мужчиной, который не бросил нас возле больницы, а терпеливо ждал. Естественно, нарвалась на мою отповедь, насупилась и, отобрав купленный вишневый торт, ушла в свою комнату.

Когда я поняла, что повела себя неправильно (и что хочу торта), поскреблась к сестре и дальнейший вечер прошел хорошо. Про Макса мы больше не говорили, но сейчас я снова задумалась о нем.

– Надеюсь, ваша подруга в этом поможет, – внезапно слышу я отрывок фразы Алика и с недоумением смотрю на него.

– Парит в писательских мирах, – хмыкает Лизавета, – все в порядке. Вы, кстати, тоже ждете ее новую книгу «Страж двойной звезды»?

Алик теряется, но ненадолго. Потому что тут же сообщает:

– Теперь да. Как можно не ждать? Но что бы я без вас делал? Так бы и прозябал, непросвещенный и отлученный от прекрасного.

Очевидно, что никакую книгу он не ждет, а о писательнице Тае Грот хорошо если вообще когда-нибудь слышал. Но на лице Алика написано столько неподдельного интереса, что я не могу ему не аплодировать. Про себя, разумеется. Но, кажется, этот человек умеет располагать одним своим видом.

– Так в чем я должна помочь?

– Лизавета сказала, что давно мечтает о татуировке, но все никак не выберет рисунок, – поясняет Алик. – Вы как человек творческий, думаю, поможете сделать выбор. Я пригласил ее в свой салон. Сейчас у нас вообще потрясающий иностранный мастер, поэтому можно будет сделать… даже самое невероятное.

Произнося последние слова, Алик бросает взгляд на Лизавету. Похоже, я сейчас всего лишь кусочек мозаики в этой картине, маленький грузик для гармонии «Лизавета и Алик». Подруга по-прежнему никак не выдает своей реакции на стоящего рядом мужчину, но так просто она от меня не отделается.

Еще некоторое время мы болтаем обо всем на свете. Когда Алик прощается с нами, оставляет визитку и уходит, при этом не забывая обернуться и очаровательно подмигнуть, Лизавета вдруг склоняется ко мне и шепчет:

– Через полчаса в кафе напротив. Займи наш столик. Надо поговорить.

Я хмыкаю, молча киваю и минут через десять тоже покидаю выставку.

Лизавета своего не упустит. Мне еще предстоит выслушать лекцию касаемо девичника. И хоть немного радует, что на этот раз у меня тоже есть вопросы. Про молодого и задорного Алика Багровского. И все же… Где я могла его видеть?

Жара на улице потихоньку спадает; можно уже спокойно дышать, не опасаясь горячего воздуха. Я перебегаю дорогу и захожу в кафе. Наш столик с Лизаветой – всегда у окна, подальше от чужих глаз и ушей. Я занимаю место так, чтобы видеть выставочный зал. Делаю заказ и не могу отказать себе в удовольствии: роллы с лососем, авокадо и манго – это именно то, что нужно. Не слишком много, немножко странно. Самое то, чтобы перекусить и не растолстеть.

Лизавета появляется точно в назначенное время. Заказывает себе салат с телятиной и клюквой, берет стакан сока.

– Хоть и люблю светские мероприятия, но устаю как собака, – признается она и немного тоскливо смотрит на рукав своего белого пиджака. Только сейчас я замечаю крохотное красное пятнышко.

– Вот черт, – расстраивается она. – Новый, придется отдавать в химчистку.

– И снова будет как новенький, – пытаюсь утешить я.

– Ладно, лучше расскажи, что произошло несколько дней назад. Мы все трезвонили тебе как сумасшедшие, а ты, поганка, еще и пропала.

Итак, все мои попытки расспросить про Алика проваливаются сразу. Вздыхаю, беру палочками ролл, обмакиваю его в соевый соус.

– А случилось то, что с Верой я больше общаться не буду, – говорю спокойно и прямо.

Надкусываю ролл и понимаю, что до ужаса соскучилась по простым японским суши в славянском исполнении. Хочется даже замычать от удовольствия, но я сдерживаюсь.

– А теперь все по порядку, дорогая моя, – чеканит Лизавета, глядя на меня с легким прищуром. – Разложи по полочкам. Я готова тут сидеть хоть вечность. Правда, учитывая, что я устала, эта вечность может быть весьма короткой.

– Не отстанешь, да? – кошусь я на нее. Ненавижу этот учительский тон и условия. Но в то же время осознаю, что мне необходимо кому-то все рассказать.

– Не отстану, – отрубает Лизавета. – Ты и сама прекрасно знаешь: недомолвки и «какая-то загадка» со мной не прокатят.

Некоторое время молчу, обдумывая сказанное. И пусть выбор уже сделан, я не могу сразу согласиться. Иначе придется уйти с носом, а этого допустить нельзя. И вообще, писатель я или где? Должна уметь добывать информацию!

– Годится, – отвечаю ей миролюбиво. – Только баш на баш. Я рассказываю все про Веру и тот дурацкий вечер, а ты – про Алика Багровского.

Лизавета замирает, спелая клюква на ее вилке ярко поблескивает на свету.

– Про кого? – переспрашивает она осторожно, словно следующее мое слово может привести к взрыву.

– Про Алика Багровского, – повторяю я, ослепительно улыбаясь. – Того очаровательного молодого мужчину с выставки.

Некоторое время она смотрит на меня, потом вздыхает, сжимает переносицу.

– Шантажистка, – наконец-то сообщает Лизавета. – Ладно, хрен с тобой, золотая рыбка, расскажу. Но только между нами.

Мне хочется прыгать от радости и маленького торжества, но неразумно с роллом в зубах скакать на месте.

Подруга смотрит на меня очень пристально, и я понимаю, что рассказывать первой мне. Что ж, это не страшно. И не больно, почти так же, как начать новую книгу. Когда глядишь на чистый лист и гонишь страх, что не сумеешь дописать еще не начатый текст, не сможешь показать все то, что живет в твоей голове, подаришь миру только унылую картонку.

– Однажды мы с Верой обсуждали мужиков. И конкретно – Макса Янга, голландского татуировщика, который не любит творческих женщин…