Глава 7 · Макс, мужчина и мальчик

– Потрясающая женщина, – заявляет Алик, увлеченно перебирая баночки с красками. – Я хочу жениться, я решил.

Подозрительно кошусь на него, пытаясь понять: серьезен или, как всегда, троллит всех и вся? Ибо Багровский, который решил жениться, – это как Янг, который ушел в монастырь. Просто нереально и не в этой жизни.

Как ни странно, Алик совершенно серьезен. Алкоголь и что-то еще тоже исключаются: мы сидим в салоне и от Алика только что ушел клиент, которому долго и сосредоточенно били контур шхуны на бедре.

Алик к работе относится ответственно, не позволяя себе даже малейшего шага в сторону. И это правильно. Потому что безопасность клиента должна стоять на первом месте. Когда я слышу, что кто-то бьет тату под градусом или позволяет себе расхлябанность и безалаберность на рабочем месте, хочется сразу оторвать руки. И не только в фигуральном смысле.

– Ты серьезно?

Пока моя клиентка не придет, все равно делать нечего. Ольга еще вчера позвонила и предупредила, что задержится. А записывалась она сразу, как только я приехал в Москву. Ждала, общалась, подбирала рисунок. Очень юная, но тем не менее серьезная и устремленная особа. Люблю таких.

– Абсолютно, – заверяет Алик, поднимаясь из-за стола и хмуро поглядывая на холодильник. – Минералки мы не купили. Янг, я тебе больше не доверю ничего важного! Сейчас мы умрем от жажды, и никому до этого не будет дела.

Я опускаю руку и беру стоящую на полу маленькую бутылку минералки с лимоном.

– Лови, нытик, – фыркаю и кидаю ее в друга.

Тот вовремя хватает пластиковую емкость, ворчит, какая я сволочь, а потом долго и жадно пьет.

– Жарко, – сообщает он после того, как утоляет жажду. – А на Лизавете реально женюсь. Всегда мечтал о строгой училке.

– Ты же говорил, что она художница, – озадачиваюсь я. – Преподает в школе?

– Нет, – Алик мотает головой, взъерошивает светлые волосы. – Но какая разница? Она все равно будет моей.

– Главное, не рассказывай ей, что любишь прогуляться в женском платье по развлекательному центру и отзываешься на имя «Алина».

– Заткнись, бога ради.

Ухмыляюсь, бездумно пролистываю заметки в телефоне. Потом терпение летит к черту, и я все же захожу в инсту. Вчера, не без пинка Алика, я все же сделал то, что должен был. Конечно, Алик – замечательный татуировщик, но фотограф так себе. И щелкнул Таю в таком ракурсе, что… Ладно, дареному коню – то есть человеку, согласившемуся помочь, – в зубы не смотрят. Несколько фильтров и коррекция в фотошопе дело поправили. Искренне надеюсь, что этот пост не расстроит Таю, а наоборот расставит все точки над i.

– Она еще не отреагировала? – интересуется Алик.

Я скольжу взглядом по комментариям. Много удивления, восторгов, похвалы, что не оставил все как есть. Но черно-белой аватарки Таи Грот я не вижу. Хотя хожу на ее страницу так часто, что почти выучил каждую линию на ее фото. Я листаю ее фотографии, читаю отрывки из произведений, хмыкаю, но не могу оторваться. Смотрю, с кем она переписывается и кому отвечает. Осознаю, что веду себя крайне глупо, но ничего не могу поделать. В груди почему-то невыносимо ноет, когда я отчетливо понимаю: Тае все равно. Она не заглядывает на мрачно-стильную страницу Макса Янга. Ей откровенно плевать, что произвол журналистов бесит меня так же, как и ее. Она не хочет знать, что я пытаюсь хоть как-то исправить ситуацию…

И от осознания этого во рту появляется горечь, а в груди образуется пустота. И гнев. Неуправляемый, дикий, чудовищный. Приходится напоминать себе, что свою психику нужно держать в узде, а Тая не обязана пастись на моей странице. И возле моих ног – тоже.

– Нет, – отвечаю я, вспомнив, что мне задали вопрос.

– Не переживай, друг. Или еще не знает, или молчит. Женщины – они такие. Прочитала, офигела, поскакала до неба. Но при этом: «Я иду вся такая и как будто его не вижу».

Я невольно улыбаюсь. Вот чертяка, умеет все же поднять настроение.

Правда, где-то на краю сознания все равно мелькает мысль, что Тая не специально молчит, а просто не подозревает о моих действиях.

Память услужливо подсовывает последнюю нашу встречу. Это выражение лица сложно забыть, пусть я и не сделал ничего плохого.

Впрочем, нет, я делаю это плохое прямо сейчас. Жру себе мозг и не пытаюсь остановиться.

Открывается дверь, и кажется, что в помещении появляется маленькое солнышко. Пепельноволосая девушка в джинсовом комбинезоне улыбается так искренне, что становится теплее на сердце.

– Добрый день! – звонко произносит она. – Ничего, что я немного раньше?..

– Добрый-добрый, – хмыкаю я, чувствуя, как у самого губы подрагивают в улыбке. – Ничего, заходи.

– …и не одна? – невозмутимо продолжает она, делая шаг в сторону.

И я понимаю: за ее спиной стоит младшая сестра Таи Грот.

* * *

Тринадцать лет назад

– Эй, мелкий, ты там заснул? – кричит Эдик из другой комнаты.

– Иду, – отзываюсь я и, подмигнув белокурому мальчишке, которому только что подарил новую книжку про пиратов, выбегаю из детской.

– Спасибо, Макс, – тихая благодарность, словно ласковый котенок, касается слуха.

Женя – младший брат Эдика. Тихий и спокойный мальчик, шалостям и потасовкам во дворе предпочитающий книги и фильмы. Сам Эдик – огонь. Где он, там беда. Не в плохом смысле, конечно, но покоя точно нет.

Эдику двадцать восемь, Жене – восемь. Они единокровные братья. Эдик – плод первой любви его непутевого папаши, рос сам, воспитывался тоже сам и немного с помощью матери, которой куда интереснее были гулянки, чем маленький ребенок. Но Эдик не расстраивался. Собственно, я никогда не видел, чтобы он унывал. Даже когда отец со своей нынешней женой, матерью Жени, погибли в автокатастрофе. Отгоревал положенное, а потом забрал мальца к себе.

«Мы не чужие, – пояснил он мне тогда. – А тетки его мне не нравятся. Скользкие какие-то. Угробят пацана. Не отдам».

И не отдал. Сам водил в школу и проверял уроки. Все сам. Правда, квартира у Эдика еще та: при работе на дому особо-то не разбежишься. Но что есть, то есть. Руки у него золотые. Сначала один клиент, потом второй, потом третий… Сарафанное радио работает весьма неплохо, рекомендации от проверенных знакомых и – оп! – есть деньги за роскошные рисунки на коже.

Я захожу к нему. Свою комнату Эдик важно именует кабинетом, здесь только работают. Он листает огромную папку с артами. Сам делает эскизы, а потом складывает, чтобы ничего не потерять.

Каждый раз, когда я смотрю на это все, сердце невольно замирает. Пальцам даже немного щекотно, так хочется самому прикоснуться к тату-машинке, погладить острие игл, открутить баночку с краской и вдохнуть запах. Хочется ощутить упругую горячую кожу, самому почувствовать, как игла входит под нее, впуская цвет. Превращая телесное полотно в произведение искусства.

– Что стоишь? – хмыкает Эдик, взъерошивает левой рукой рыжие вихры, и без того торчащие в разные стороны. – Морда кислая, опять хватанул двойку в своей шараге?

Я тут же насупливаюсь и делаю вид, что не слышу его. Ну хватанул. Если бы ходил на пары нормально, может, что-то и вышло бы. Но радиотехника – совершенно не мое. Сунулся, потому что платили стипендию, но потом съехал. Да и зачем мне оно сейчас? Все равно это не то, чем хочется заниматься в жизни.

Подработка приносит куда больше, чем стипендия. А что папаша, как наберется, готов прибить за плохую учебу, так это уже неважно. Я договорился насчет комнаты у тети Ани из соседнего дома. Я сильный. Я смогу.

При воспоминании об отце становится не по себе, настроение сразу портится. Нас давно ничего не связывает, кроме… кроме ненависти и смерти моей матери.

– Смотри, как тебе? – вдруг спрашивает Эдик, выдергивая меня из невеселых мыслей.

Я делаю шаг вперед, заглядываю ему через плечо. И замираю как вкопанный. Это то, что нужно. Нечеловеческие фигура и лицо, сплетенные из шипов. Черные, как самая глубокая ночь. Бездна, полная жидкой тьмы, скрывающая от глаз обычного человека то, что ему никак нельзя увидеть. Запрещено законом природы. И несколько алых лепестков, пронзенных острыми шипами.

Эдик оборачивается, смотрит на меня. Изучает реакцию. И молчит. Сердце не хочет стучать; оно забыло, как это делать. Потому что вот оно… Вот мечта. Именно то, что надо.

– Мелкий, ты сегодня какой-то не красноречивый, – подкалывает друг. – Нравится? Я давно это делал, но вчера кинулся искать, потому что понял – это оно. То, что должно быть твоим.

Некоторое время не могу ничего сказать, как будто разучился облекать мысли в слова.

– Нравится, – хрипло отвечаю я, не в силах отвести взгляда от рисунка.

– Ну тогда садись, будем бить контур.

В первую секунду думаю, что ослышался. Приходится тряхнуть головой, потому что этого не может быть. А потом словно окатывает ведром ледяной воды. Вот она, моя мечта. Но сейчас нет денег.

Язык прилипает к глотке. Внутри поднимается злость пополам с отчаянием. В этот момент я ненавижу себя за беспомощность так же, как… как и Эдика, который сказал про контур. Он же прекрасно знает, в каком я положении.

Бросаю на друга быстрый взгляд. Но вдруг понимаю: Эдик предлагает искренне. Без попытки простебать и поиздеваться. Впрочем, что за дурацкие мысли? Он никогда и не пытался.

– Что замер? – чуть хмурится он. – Сам же сказал, что время есть. Или уже не хочешь?

На миг в его взгляде мелькают растерянность и огорчение. От этого становится не по себе. Я точно не собирался его расстраивать. Просто, просто…

– Хочу, – хрипло отвечаю я, судорожно сглатывая. – Но…

– Засунь свое «но» в одно место, – очень конструктивно предлагает он. – И садись. А то страдает, как девка. Это подарок, идиот. Понял?

Я не знаю, чего мне хочется больше – двинуть ему или обнять. Но никто так не поздравлял меня с днем рождения. Мне сегодня семнадцать.

Шесть лет назад

Солнце светит слишком ярко, слепит глаза. Весна выдалась сочная, дурманная, сладкая. Птицы поют так, что можно заслушаться.

И чем звонче их песня, тем больнее внутри. Тем чернее кажется яма, в которую опускают бордовый гроб.

Ночью на Эдика напали грабители. Молниеносная драка, удар виском о бордюр – мгновенная смерть. У него с собой почти ничего не было, телефон и мелочь в кошельке. Собирался ночевать у своей девушки, но они поссорились, и Эдик, хлопнув дверью, пошел к себе.

Дурак. Кретин.

Он вряд ли мог подумать, что умрет в нескольких шагах от своего подъезда. Женя, который в это время был дома, ничем не мог помочь и даже не подозревал, что брат вовсе не на другом конце города…

Сейчас он стоит рядом со мной. Белый как мел, с пустым взглядом. Не знаю, на кого сейчас смотреть страшнее: на закрытый гроб с мертвым Эдиком или на живого Женю, от которого веет могильным холодом.

Мы молчим. Не смотрим вокруг, практически не дышим. Бросаем в яму комья глинистой земли, делаем шаг назад, не отводя взглядов от травы под ногами, – только бы не увидеть друг друга.

Я отхожу еще дальше, замечаю, что в нескольких метрах стоит Кира – девушка Эдика. Теперь бывшая девушка. Она вся в черном, сжимает в руках платок. И пусть она стоит далеко, но я готов поклясться, что руки у нее дрожат, а красная дорожка окрашивает белую ткань.

Кира не злой человек, она не хотела этого. Именно это ранит еще сильнее. Никто не желал Эдику такого конца. Но сейчас Кира прекрасно понимает, что она здесь нежеланный гость. Потому даже не подходит близко. Ждет, видимо, когда все уйдут.

Долго выдержать не получается, Женьку надо забирать. Он не умеет показывать эмоции, но чувствуется, что еще немного – и разрыдается. Эдика он любил больше всех родных и близких, потеря брата для него – потеря части самого себя.

Подходят родственники, что-то говорят, но я не слышу. Главное, кивать в моменты, когда нужен ответ.

Солнце припекает. Живой огонь разливается по телу. Но это не солнечные лучи, это каждый шип, каждый лепесток, вытатуированный Эдиком. Болит не только душа, болит каждый рисунок, обжигая кожу, – последний гимн ушедшему другу.

В горле встает ком, перед глазами мутная пелена. Сглатываю, медленно поднимаю голову, тут же почти слепну от солнца. Небо забирает лучших, небо не знает жалости.

Я не знаю, есть ли что-то после смерти. Знаю только то, что есть до нее. Эдик, где бы ты ни был, мы тебя не забудем.

В какой-то момент я слышу смех. Легкий, звонкий, знакомый. Недоуменно моргаю, верчу головой по сторонам в поисках источника. Но никто рядом не смеется.

Это смех Эдика звучит у меня в голове.

Мы уходим с Женей спустя полчаса. Последними. Хотя нет, среди чужих могил призраком скорби бродит черная фигура Киры. Первый порыв – подойти к ней, но я не могу этого сделать. Словно внутри огненный барьер, который невозможно перепрыгнуть.

В голове пустота, слов нет. Женька то и дело оглядывается назад, но ничего не говорит. Горло перехватило не только у меня. Сейчас молчание – самое лучшее, что может случиться с нами обоими.

Вскоре мы оказываемся на людной улице. Можно добраться на метро или маршрутке, но не хочется. Не хочется слышать голоса людей, смех и глупые шутки. Не сейчас.

Меня не покидает чувство, что вот-вот мы услышим голос Эдика. Друг будет возмущаться, что его не подождали, как всегда делая вид, что опаздывать – его святая обязанность, иначе мир станет слишком идеальным.

А потому я невольно прислушиваюсь, напрягаясь каждый раз, когда слышу мужской голос. Знаю, что все это глупости, но ничего поделать не могу.

– Как вы познакомились? – вдруг спрашивает Женя.

Я озадаченно смотрю на него. Мальчик, ты же прекрасно знаешь. И память у тебя отличная. Ты чертов гений, один из лучших программистов на курсе.

Но тут же приходит понимание – Женя просто хочет отвлечься. Но не готов говорить о чем-то другом, кроме Эдика.

– Случайно, – немного хрипло отвечаю я. – На улице. Лил жуткий дождь. Мы стояли с отцом на остановке. Меня наказывали за то, что шлепнулся в лужу.

Какое легкое слово – «наказывали». Когда отец набирался по самые брови, он становился неуправляемым. У меня до сих пор есть шрамы от его «наказаний».

– А Эдик? – отрешенно спрашивает Женя, чувствуя, что других вопросов сейчас задавать не стоит.

– Он защитил меня. Перехватил руку отца и пригрозил вызвать милицию.

– И?

– И завязалась драка.

Это было странно и нелепо. У нас с Эдиком была большая разница в возрасте, но он взял надо мной шефство. И в итоге стал ближе, чем мой родной отец…

Женя вдруг резко замирает и смотрит на противоположную сторону улицы. Я тоже останавливаюсь, озадаченно перевожу взгляд. Вижу высокого мужчину в джинсах, черной футболке и очках. Красивый, холеный. Чувствуется в этом человеке нечто хищное, отталкивающее. Он будто злобный дикий зверь, покрытый тонким слоем лака цивилизации.

Женя смотрит на него как завороженный.

– Кто это? – тихо спрашиваю я.

Женя вздрагивает, словно только сейчас вспоминает, что не один.

– Макс, – его голос подрагивает, – я должен тебе кое-что рассказать.

* * *

На бедре Ольги уже появляются контуры дракона.

– Он будет зеленовато-голубой, – уверенно повторяет она. – Хрупкий и красивый. Я давно о таком мечтала.

Храбрая девочка, ни разу не вскрикнула и не пожаловалась. И пусть мышцы напрягаются, едва включается татуировочная машинка, Ольга храбро задирает нос и не издает ни звука.

Алена называет ее смешным кукольным именем «Ляля». Как ни странно, оно до ужаса идет этой пепельноволосой пигалице. Пролистывая ее фото в инсте, я ошибочно подумал, что она старше. И… круглее, что ли. А тут кожа да кости.

– Почему дракон? – интересуется Алик.

Он даже не подумал свалить, две молодые девчонки его однозначно заинтересовали. Ну и еще он любит смотреть, как я работаю. Мне не мешает, а ему любопытно.

– Все девочки любят драконов, – говорит Ляля, мне даже нравится, как звучит эта вариация ее имени.

– Неправда, – хмыкаю я, придирчиво оглядывая результат своей работы. – Есть девочки, которые сами как драконы. Им должны нравиться зачарованные принцы.

– Сейчас с принцами напряженка, – замечает Алена. – Моя сестра говорит, лучше дровосек, чем принц.

При этом почему-то внимательно смотрит на меня. Сразу ведь узнала, зараза мелкая. Хлопнула черными ресницами, выдохнула:

– Ой, здравствуйте, Макс. Как поживаете?

Сказать, что это было неожиданностью, – ничего не сказать. Но возникшее было напряжение быстро уходит, Ляля умеет разрядить обстановку. Ну и Алик старается. В итоге за время сеанса больше не возникает неловкости и дискомфорта.

Я узнаю, что девчонки учатся на программисток, любят спорт, развивающие программы и в целом очень достойные представительницы своего поколения. Хотя… что это я? Никогда не относился к тем, кто ворчит, глядя на молодежь. Ворчать и критиковать каждый может. А ты попробуй подсказать и научить. Да так, чтоб это выглядело не как каприз небожителя, решившего обратить взор на глупых смертных, а как реальное желание помочь.

Я назначаю Ляле новый сеанс, наблюдая, как девчонки уходят. Некоторое время просто смотрю в окно. Состояние какое-то странное. Такое бывает. Когда съешь мороженого больше, чем собирался. Холодно и сладко. А потом все это запиваешь крепким кофе. Горячим. И не можешь понять, хорошо тебе или плохо?

– О чем задумался? – интересуется Алик. – Прикольные девчонки, да? Правда, если Алена – младшая сестра твоей Таи, то они разные совсем.

– Тая не моя, – огрызаюсь, чувствуя глухое раздражение. Вот вечно он со своими замечаниями!

– Была ваша – будет наша, значит, – ни капли не смутился Алик.

Вместо того чтобы куда-нибудь его послать, я принимаюсь за инструменты. Все нужно простерилизовать, обработать и привести в порядок. Руки заняты работой, бестолковые мысли ретируются из головы. Ну, почти.

Алик уже собирается удрать, но звонит кто-то из клиентов и просит срочную консультацию. Вздохнув, друг машет мне рукой, чтоб шел сам, а он уж потом догонит.

Покидаю салон и оказываюсь среди густого зноя, плавящего мозги и кожу даже вечером. Я уже и не помню, когда было настолько жаркое лето. Вроде бы не южные края, а лето выдалось такое, что не нужно ехать ни на какие моря.

Решаю, что сегодняшние мысли про мороженое были не просто так. Поэтому едва на пути попадается продуктовый магазинчик, покупаю фисташковое в шоколаде, и жизнь кажется не такой плохой, как раньше.

Вечер на удивление оживленный. Столько народу кругом, даром что будний день. Может, я уже сбился со счета? Да вроде нет. Или праздник какой-то?

Сворачиваю к бульвару – там много зелени и полно скамеек, всегда прохладно и комфортно. Можно спокойно посидеть и подождать Алика. Должны же его выпустить из салона рано или поздно?

Окидываю взглядом площадку, взгляд тут же прикипает к фонтану, струи которого бьют прямо из бетонных плит. Хорошее решение. Никаких бортиков, никаких преград, можно подойти к воде в жаркий день.

Возле фонтана стоит девушка в зеленом легком сарафане. Я вижу рыжие локоны, открытую спину, цветастый пояс, призванный играть роль яркого аксессуара, и высокие каблуки-рюмочки, делающие и без того потрясающие ножки еще более стройными.

Девушка держит в руках селфи-палку и пытается отыскать нужный ракурс для снимка.

Я бы уже пошел дальше, но что-то неумолимо держит на месте, не давая ступить ни шагу. И тут же обжигает мыслью: «Лицо. Я должен увидеть ее лицо».

Сложно отделаться от ощущения, что девушку я знаю. Только вот где виделись?

Она крутится на месте, раздраженно отбрасывает за спину рыжие пряди. Я приближаюсь, на ходу придумывая, что скажу, если вдруг меня заметят. Но все конструктивные мысли вылетают из головы, когда она оборачивается и наши глаза встречаются.

Потому что это Тая Грот, и к такой встрече я явно не готов. Так что вместо приветствия с моего языка слетает:

– А брюнеткой лучше.