Глава 10 · Тая, удача и скорая помощь
Здравствуйте, Тая!
Пишет вам Надежда Владимировна Сухина. Я уже пишу много лет, больше вас. С каждым годом развиваюсь и набираюсь опыта в литературном мастерстве. Наблюдаю за складывающейся ситуацией в современном книгоиздании и вынуждена вам сказать, что все очень плохо. В издательства поступают нечитабельные рукописи, которые по неопытности и халатности публикуются и поступают в продажу. Издательства совершенно не дорожат своей репутацией. И приходится долго искать среди золы хоть блеклое подобие бриллианта.
Поэтому я поняла, что надо менять ситуацию. Дайте почтовый адрес издательства N, чтобы я могла направить рукописи на рассмотрение.
Прошу вас не отказываться и помочь нынешней литературе шагнуть на новый уровень, вырвавшись из оков серости и бездарности.
В ожидании ответа, Сухина Н. В., г. Кяхта
Здравствуйте, Надежда Влади…
(Фраза стерта, письмо Сухиной Н. В. отправлено в корзину, страница почты закрыта.)
Вывод: Если вас просят о помощи, но при этом дают понять, что считают ниже себя, подумайте: нужно ли помогать таким людям?
День выдался что надо, ничего не скажешь.
Я иду по тротуару вдоль дороги и летних площадок с кучей народу. Внутри ворочается черная ядовитая змея. Ей мало места, она хочет вырваться наружу и впивается зубами в клетку ребер. Только что ребрам-то? Ничего.
Порой мне кажется, что библейская Ева – это сам змей, а яблоко – человеческое сердце. И, однажды испробовав его на вкус, змей никогда не остановится. За то ему и запретили вход в райские поля. А человек… человек – жертва, которая тогда не была способна хоть что-либо сделать, но будет страдать до конца своих дней, искупая несуществующую вину.
Так и сейчас. Змей – не Макс. Змей – я сама.
Сейчас уже прекрасно понимаю: он не имел в виду ничего такого. В конце концов на Западе взгляды отличаются от наших. Потому вопрос мог быть задан скорее из интереса, нежели в попытке уколоть.
А я, находясь рядом с Максом, почему-то сразу бешусь и неадекватно реагирую. Что это со мной? Успокоительное пропить, что ли? Или играй-гормон начинается на неделю раньше? Надо будет свериться с календарем.
На улице уже потемнело. Ярко горит освещение, город приобретает таинственность.
Беру кофе в первой попавшейся кофеенке. Черный, без сахара. Именно это сейчас нужно, чтобы поставить на место мозги, которые резко отказались работать в нормальном режиме.
Кофе чересчур горячий, обжигает все внутри. Горечь и правда отрезвляет.
Возле французской кондитерской нахожу какую-то нелепую скамейку в белый цветочек. Сажусь и смотрю в одну точку перед собой.
Мне немного не по себе. И противно от самой себя. Я прекрасно понимаю, почему вспылила и ушла, – не переношу шутки, касающиеся отношений. Когда шутят над одиноким человеком, получается как-то… злобно.
Я сделаю тебе предложение, чтобы позлить подружку, которая мне и самому-то не очень нравится. А потом потеряю чувство меры до всех краев и граней, продолжив шутить.
У каждого есть свое больное место, ахиллесова пята.
Шутки про замужество мне были неприятны еще с детства. Достаточно много девушек и женщин испытывают это с весьма юного возраста. Ну, знаете, когда стол, родня, по телевизору поздравления с каким-нибудь праздником и… Те, кто постарше, обязательно заводят песенку: «Вот когда ты выйдешь замуж…» А спустя энное количество лет: «Когда же ты наконец-то выйдешь замуж…»
Вроде бы ничего плохого не хотят, но настроение портят основательно. И комплексы насаживают, словно жемчуг на дорогое одеяние.
В итоге шутки о браке далеко не у всех вызывают позитивную реакцию.
Снова делаю глоток кофе. Беру телефон, бездумно проверяю почту, соцсети, Инстаграм. Нахожу письмо от редактора, который напоминает, что до дедлайна осталось всего ничего. Сообщение от Аленки, которая пишет, что купила шоколад, а хлеб забыла. И… от Веры.
«У вас что, серьезно??? Почему ты молчала?! Он твой жених? Вы меня проверяли? Тая, если так, то не знаю, что сказать. Я тебе верила и сочувствовала…»
Ага, но сдала Максу при первой возможности. И опять пытаешься сделать меня виноватой.
Я не хочу дочитывать сообщение. Уже неинтересно.
Кофе заканчивается, а сил встать нет.
Дурацкий день, дурацкая недоссора в кафе, дурацкий поцелуй.
Ладно, поцелуй как раз был каким угодно, только не дурацким. От дурацких не перехватывает дыхание, не идет голова кругом и… не хочется думать о продолжении – чтобы можно было, наплевав на приличия, целовать этого мужчину еще и еще.
К щекам приливает жар. Я гоню прочь неприличные мысли и странное щекочущее чувство, дающее понять, что Макс Янг не такое уж чудовище, каким мне хочется его видеть. Видный мужик, при этом не только на фотках в соцсетях, но и просто…
– Это случайно не ваше? – звучит рядом приятный голос, и я невольно вздрагиваю, выплывая из омута своих мыслей.
Поднимаю голову и встречаюсь с внимательным взглядом серых глаз. Молодой симпатичный блондин что-то протягивает мне на ладони.
Через пару секунд соображаю, что это бронзовая собачка с зелеными глазами-кристаллами. Брелок, который я цепляю на сумку. Аленка подарила его мне на день рождения, да с таким важным видом, будто преподнесла весь золотой фонд страны.
Хотя чего уж там… Собачка-брелок была куплена сестрой, которой на тот момент исполнилось десять лет. Она умудрилась напроситься на подработку к соседке помогать раздавать рекламные листовки и в итоге получила первый гонорар.
«Это Шерри. Она тебе будет приносить удачу», – гордо сообщила сестра.
Уж не знаю, есть ли что-то волшебное в собачонке с зелеными глазами, но брелок я ношу много лет. И как ни странно, за долгие годы он практически не поцарапался и не примялся.
А сейчас, если бы не этот юноша, Шерри исчезла бы в суматохе ночных улиц.
– Спасибо большое, – улыбаюсь я, забирая брелок.
Ненароком успеваю прикоснуться к его руке и ощущаю, что пальцы ледяные.
Хм. Симпатичный мальчик, наверное, ровесник Аленки. Может быть, немного младше, но явно студент. На щеке шрам, кожа бледная. Смотрит на меня так внимательно, даже немного задумчиво.
– Он далеко был? – срывается с моих губ вопрос, и я сама этому удивляюсь. Будто мне и правда интересно, где я могла посеять Шерри.
Он озадаченно моргает, словно уже успел о чем-то задуматься, а потом улыбается.
– Да нет, возле двери кондитерской лежало, – он показывает на кафе за моей спиной. – Я случайно заметил, как от сумки отскочило. Подумал, что не ваше, но потом все же подошел.
Кажется, он хочет спросить что-то еще. Однако не решается. И это странно. Ибо есть в его взгляде нечто вроде детской неуверенности и в то же время жуткой любознательности.
В этот момент я готова сама ухватить его за изящное запястье и спросить, что же ему хочется знать. Руки у него, кстати, красивые. Тут же возникает ассоциация, что такие должны быть у художника. Ну или дизайнера, на крайний случай – фотографа.
До этого все мое внимание было нацелено на левую руку, а теперь замечаю – правая у него забинтована. Хм, и прилично так забинтована. Перелом? Ушиб?
Я ничего не знаю об этом парне, но почему-то чувствую острую жалость. И тут же прогоняю ее. Нет ничего хуже непрошенного сочувствия. Потому снова смотрю в серые глаза, надеясь, что парень спросит сам. Но он молчит.
– Спасибо, – еще раз благодарю я, невольно сжимая брелок в кулаке.
– Всегда пожалуйста, – кивает он. – Пусть теперь не теряется. И хорошего вам вечера.
– Хорошего вечера, – тепло улыбаюсь я.
В этом парне есть что-то такое, что сразу к нему располагает. И я даже немного жалею, когда он отходит от скамейки. Сейчас не хватает чего-то теплого и светлого, своеобразного и милого. Пусть даже это будет потерянный брелок и разговор с незнакомым юношей.
Положа руку на сердце, надо встать и идти домой. Нечего торчать допоздна на улице. Пусть здесь довольно людно, но все равно. Сам о себе не позаботишься – никто не позаботится.
Вспоминаю про хлеб, мысленно ругаю неразумную Аленушку без братца Иванушки, но потом решаю, что от мучного фигуре такой же вред, как и от сладкого. Поэтому можно пережить вечерок без хлеба.
Воодушевленная своим решением и мечтами об идеальной талии (которой у меня нет, и не сказать, что я стремлюсь ее иметь), сунула Шерри в сумку и зашагала по улице.
Прогуляюсь еще до следующей остановки. Там как раз выходит много народу, можно будет спокойно сесть.
Конечно, могла бы и пешком дойти, но уже гудят ноги.
Пока я иду, в голову приходит мысль, что не стоит вести себя как последняя… нет, дурная стерва. Надо написать Максу. И извиниться. Возможно, ему эти извинения не упали, но мне станет легче.
Да, кстати. Если у вас есть чистосердечный порыв – следуйте ему. Окружающим может быть наплевать, а с самим собой надо быть в ладу до конца жизни.
Поэтому временами стоит заботиться о своем душевном равновесии, чтобы оно не ломало жизни тем, кто с вами рядом.
Я останавливаюсь и раздумываю: сократить путь через сквер или же идти прямо до площади? В сквере прохладнее, да и может быть какое-то мероприятие. А на улице полно разгулявшейся молодежи.
Жду, пока загорится зеленый свет, и перехожу на противоположную улицу. Мои предположения верны: совсем недалеко установлена сцена, выступают рок-группы. Толпа в коже и джинсе окружила ее, внимая музыкантам.
Я с любопытством посматриваю на выступающих и их поклонников, пока прохожу мимо. А потом решаю, что лучше проскочить по боковой улочке, чтобы не попасть случайно в скопление людей. Пусть никто не настроен агрессивно, но если вы оказались среди металла и шипов, пусть даже это всего лишь украшения, – пеняйте на себя.
Насвистывая, шагаю вперед и вдруг возле фонаря замечаю странные очертания. На мгновение замираю. Что это? Или… кто?
До меня доходит, что это лежащий ничком человек. Холодный белый свет касается платиновых волос невидимыми пальцами и тонет на темной ткани одежды.
Перебинтованная рука кажется особо яркой на черной земле.
Сердце подскакивает к горлу, меня накрывает волна паники, и в голове лишь по-куриному безмозглое: «Боже, что же делать?» Свет неверный, можно ошибиться, но в то же время я на сто процентов уверена – передо мной лежит тот самый мальчик, нашедший брелок.
Я делаю глубокий вдох, присаживаюсь рядом. Волосы парня слиплись от крови. Ударили? Сам упал?
Он дышит. Пульс прощупывается.
Отгоняю панику. Потом, все потом. Сейчас нужен трезвый подход. Быстро нахожу телефон и набираю скорую. Речь получается путаной, не слишком убедительной, но на том конце меня прекрасно понимают. Возможно, я говорю не так уж и несвязно, просто слова как-то не стыкуются друг с дружкой.
Да, нашла в сквере. Да, ранен. Больше ничего определить не получается.
– Ждите, – отрывисто бросают мне, и в ухо летят короткие гудки.
Возле меня начинают собираться люди. Кто-то качает головой, кто-то охает. Задают какие-то вопросы, однако я ничего не могу ответить.
Скорая приезжает быстро, но не могу сказать, сколько прошло времени. Врачи укладывают парня на носилки, разгоняют любопытных.
– Вы звонили нам? – спрашивает маленькая черноволосая женщина с пронзительным вороньим взглядом.
– Я, – единственное, что получается ответить.
– Поедете с нами?
Киваю. Потом запоздало соображаю, что мало чем могу помочь, но почему-то не в силах оставить парня одного. Словно кто-то сверху уверенной рукой направляет к карете скорой помощи. Не стой, Тая, не стой. Иди и садись. Ты сейчас нужна там, а не в каком-то другом месте.
Я уже направляюсь к машине, как вдруг кто-то подбегает и сует мне в руки мобильный.
– Это, наверное, потерялся, – торопливо говорит рыжий паренек. – Возьмите.
Автоматически беру телефон и отправляю в сумку. Да, точно, нельзя, чтобы терялось что-то. Иначе потом не оберешься проблем.
Мысли крутятся вяло, без какого бы то ни было желания.
Скорая помощь едет быстро. Я сижу рядом с врачом. Стараюсь не смотреть на лежащего рядом парня. В машине пахнет лекарствами и чем-то таким, что нельзя определить сразу.
– Это серьезно? – говорю и тут же прикусываю язык. Ничего глупее спросить было нельзя.
Кто определит степень повреждения, только один раз взглянув на рану?
Сидящий рядом врач качает головой. Но все же пытается меня приободрить:
– Мы сделаем все, что от нас зависит.
Я невольно впиваюсь пальцами в край жесткого сиденья, обитого искусственной коричневой кожей.
– Невеста? – вдруг спрашивает врач.
– Кто? – брякаю я, толком не включаясь в диалог.
– Вы – его невеста? – терпеливо повторяет он.
Удивленно смотрю на собеседника, потом качаю головой.
– Нет, мы даже не знакомы.
Пытаюсь понять, как меня умудрились записать в любительницы юношей, но потом понимаю, что освещение здесь не очень. Да и какая разница, сколько людям лет, если они любят друг друга?
Едва мы прибываем в больницу, парня увозят в операционную.
Меня, разумеется, никуда не пускают. До сих пор не могу понять, что я тут делаю. Одновременно хочется сбежать домой и… дождаться. Дождаться чего?
– Тая? – вдруг звучит рядом смутно знакомый голос.
Поворачиваю голову. Рядом стоит врач, который со мной разговаривал, когда я забирала Аленку. Игорь… Игорь Васильевич, да. Видно, что уставший, но держится бодро. Интересно, почему на работе в такое время? Хотя не мое дело.
И да, только сейчас доходит – я снова в той же больнице, где была с Аленой.
– Почему вы здесь? Что-то с сестрой? – чуть хмурится он.
Надо же, запомнил.
– Все хорошо, Игорь Васильевич, – отвечаю я, доставая из сумки телефон. – Вот только сообщу ей, где я. И… добрый вечер.
– Добрый, – кивает он. – А с вами?
– Со мной тоже порядок, – чуть улыбаюсь ему.
– Тогда… какими судьбами?
– Я…
В голову не приходит никакого умного ответа. А хоть что-то сказать надо. Хочу набрать Аленку, но… это не мой мобильник.
Открывается переписка в вайбере, которой у меня никогда не могло быть.
«Женя, почему ты молчишь?» – высвечивается новое сообщение от неизвестного собеседника.
В круглой аватарке что-то цепляет, я хмурюсь и нажимаю на нее. Фотография черно-белая, но качество отменное. И лицо взято крупным планом. После сегодняшнего вечера я не перепутаю этого человека ни с кем и никогда.
Во рту пересыхает, сердце пропускает удар. Нет, таких совпадений не бывает. Или это какая-то насмешка тех, кто живет над нами и заведует человеческими жизнями?
– Я тут как сопровождающая, – наконец-то отвечаю доктору Игорю.
Он приподнимает бровь в немом вопросе, но ничего не говорит. Какая-то симпатичная медсестра подзывает его к стойке регистратуры.
– Извините…
– Да, конечно.
Тут телефон в моих руках разрывается задорной трелью. На дисплее высвечивается черно-белая фотография и имя звонящего: «Макс».
Я хочу сбросить звонок, но случайно путаю направление к красной кнопке и принимаю вызов.
– Женя, какого дьявола? – Макс не выбирает выражений. – Почему ты исчезаешь посреди разговора? В конце концов речь о серьезных вещах, это не шуточки. Сам без меня это прекрасно знаешь. Или хочешь, чтобы была сломана и вторая рука? Какого хрена ты, неразумный сопляк…
Где-то на краю сознания мелькает мысль: жалко, что не прочла переписку. Но тут же отгоняю ее подальше, не хватало еще об этом думать.
– Макс, это Тая, – говорю я, обрывая поток слов.
Тут же повисает тишина. Буквально чувствую, как Макс теряет дар речи. Я даже слышу голоса на заднем плане. Где бы Янг сейчас ни находился, это явно общественное место.
– Тая, как у тебя оказался телефон Жени? Где он?
Макс быстро берет себя в руки.
– В больнице, – кратко отвечаю я. – Операция, ударился головой. Нужно сообщить родственникам.
– О боже… Но как ты… Адрес!
Я хватаю за руку проходящего мимо врача и требую адрес, ибо, разумеется, такое в памяти с прошлого посещения не держится. Тот отвечает, и я быстро диктую его Максу.
– Я сейчас приеду. Никуда не уходи.
– Да, мой господин, – язвительно произношу я… шепотом. Потому что сейчас не время спорить и пререкаться.
Через пару секунд понимаю, что не могу просто находиться в больничном коридоре. Надо выйти. Мне везет – медсестра, которая со мной общалась после того, как Женю увезли в операционную, показывается в поле зрения.
Я на всякий случай прошу ее записать мой номер телефона и выхожу на улицу. Тут уже царит ночь. В легком платье довольно прохладно. Я обхватываю себя руками, растираю предплечья и дышу, дышу, дышу… Ночной воздух с нотками хвои и бензина кажется самым прекрасным на свете. Даже голова немного кружится.
Хотя это, конечно, от усталости, воздух тут ни при чем.
Я выбираю скамеечку в паре метров от высокой сосны. Отсюда хорошо видно дорогу и вход в больницу. Должен же приехать Макс. Надо перехватить его раньше, чем это несносное татуированное чудовище ворвется в холл и, не найдя меня, разнесет половину больницы.
Я мотаю головой и растираю виски. Что за глупости? На ночь глядя воображение творит такое, что мало не покажется.
Телефон Жени до сих пор зажат в моей руке. Пальцы буквально горят, так и хочется убрать блокировку и прочесть, о чем он переписывался с Максом. И вообще дико интересно, кем ему приходится этот мальчик? Судя по всему, кто-то близкий. Потому что Макс не стал задавать лишние вопросы, не стал мяться и уж тем более отмахиваться. Просто… приехал.
Именно его черный джип с ревом вылетает из-за поворота, а потом резко тормозит, да так, что из-под колес выскакивают мелкие камешки гравия.
У меня сердце подскакивает от испуга, что он сейчас куда-то врежется. Однако Макс уже выходит из машины. Хлопок дверцей выходит чрезвычайно громким, я даже невольно вздрагиваю.
Макс осматривается по сторонам, вытаскивает мобильник. Телефон Жени в моих руках снова оживает, и я только сейчас понимаю, что это единственное средство связи со мной.
Макс быстро поворачивается в мою сторону; ясно, что мелодию звонка он знает очень хорошо. Подходит быстрыми шагами. Хмурый, сосредоточенный, немного растерянный, но все это прячет за маской суровости.
– Что с ним? – коротко спрашивает он, отбросив все лишнее, и садится рядом.
Радует, что подход деловой. Без воспоминаний о том, как мы расстались. И это хорошо, сейчас не время говорить о глупостях.
– Врачи говорят, что удар. Возможно сотрясение мозга. Увезли зашивать рану.
Макс щурится, в его глазах плещется что-то дикое, злое. Еще чуть-чуть – и услышу скрежет зубов. Он смотрит на меня так, будто именно я виновата в ранении Жени и в том, что сейчас мы оба торчим в больничном дворике.
Ему требуется какое-то время, чтобы взять себя в руки. Мое молчание и отсутствие попыток язвить и умничать тоже делают свое дело.
– Почему ты? – наконец-то спрашивает Макс.
Формулировка оставляет желать лучшего, но суть понятна. И я рассказываю все: как потеряла брелок, как Женя его нашел, как пошла через сквер, как увидела его лежащим на земле…
Макс не перебивает. Но порой мне кажется, что он был бы счастлив, если бы Женю нашел кто угодно, только не я. Словно есть что-то такое, чего я знать не должна. И уж тем более – приближаться к мальчику с серьезным взглядом серых глаз, который не дал потеряться моему амулету удачи.
– Хорошо, – говорит Макс, хлопая себя по колену и вставая со скамейки. – Спасибо и все такое. Ты здесь больше не нужна.
Неожиданно становится до ужаса больно и неприятно. Не нужна?
Внутри все вспыхивает, и возмущение искристым смерчем вырывается наружу.
– Послушай меня, – говорю тихо и размеренно, глядя в глаза со звериным янтарем. – Я здесь осталась не ради того, чтобы увидеть твою небритую рожу, а потому что…
Лицо Макса темнеет от гнева. Он оказывается слишком близко, хватает меня за запястье.
– Послушай, ты…
– Тая! – доносится до меня звонкий голос Игоря Васильевича. – Тая, подойдите, пожалуйста.