Глава 3

Таисия подняла голову, растерла затекшую шею. Несколько раз моргнула. Сколько она провела времени вот так, напряженно вглядываясь в экран мобильного телефона? Тая посмотрела на цифры в углу экрана. Два часа прошло. Два часа, подумать только…

Она отложила телефон, встала. Поморщилась. И ноги затекли. Шея ныла, в глаза будто песка насыпали, ноги затекли. И все ради чего?

Тая щелкнула кнопкой чайника, достала заварочный чайник с нежным рисунком распустившихся яблонь на пузатом фарфоровом боку — подарок мамы. И травяной чай — тоже мамин, она сама сушила травы, специально для Таи.

Чай заваривался, а Тая, поставив локти на стол, растирала виски. Ну, чего она добилась? Полной сумятицы в голове.

Интернет на самом деле помнит. Разобраться бы еще — что.

Пять лет — не такой уж большой срок. С одной стороны. А с другой — сама Таисия пять лет назад была совершено другим человеком. Да она пять лет назад еще студенткой была! А у Артамонова пять лет назад были уже жена и трехлетняя дочь. Сначала были, а потом не стало.

Таисия встала, подошла к окну, заложила руки за спину.

Была эта авария. Была. Вот в чем дело!

Пять лет назад произошло ДТП, в котором приняли участие машины Павла Халяева, Ирины Артамоновой и междугородний автобус. Джип Павла сошел с трассы и перевернулся, водитель отделался ушибами мягких тканей. Травмы легкой степени тяжести получили и несколько пассажиров автобуса. А Ирина и Екатерина Артамоновы погибли на месте, до приезда бригад скорой помощи.

Основной причиной аварии названы сложные дорожные условия — в тот день была метель — и несоблюдение скоростного режима. Виновником аварии признана Ирина Артамонова. Такова официальная версия. Таково решение суда.

Но два часа Тая читала не решение суда. Она копала дальше. А там… Интернет все помнит, если у тебя есть желание что-то найти. Уж что-что, а копаться в информации Таисия умела. Только сейчас это были не цифры в электронных таблицах, а ссылки в Интернете. А там нашлись и сайт независимых правозащитников, и журналистские расследования, и мнение адвокатов, и обсуждения в социальных сетях, которые не вычистили. Получается, дело было громкое, только Таисии тогда, в студенчестве, было совсем не до этого. Впрочем, дело было громким, но его так же с большими усилиями заминали. Ведь изначально виновником ДТП был признан Павел, именно он тем, что было названо в протоколах «экстремальное вождение», спровоцировал аварию. Ирина Артамонова не делала ровным счетом ничего, просто ехала по трассе за автобусом, даже не собираясь его обгонять. А Пашка своим тяжеленым джипом буквально вынес маленькую легковушку на встречку и затолкал под автобус. По крайней мере, такова была версия независимых экспертов и правозащитников. Только протоколы в места ДТП мистическим образом пропали. Записи с видеорегистратора машины Ирины Артамоновой пропали. Сотрудники ДПС, выезжавшие на место, разом забыли все существенные детали происшествия.

В общем, все оказалось не тем, чем виделось изначально. Тая тряхнула головой, отвернулась от окна, тронула пальцем пузатый фарфоровый бок с розовым яблоневым цветом. Дыма без огня не бывает — это тоже из папиной житейской мудрости. Поразительно, как работа на экскаваторе развивает тягу к философии. Таисия вот в кабинете экскаватора вместе с отцом пару раз в детстве сидела — и тоже в философствования ударилась. И тоже считала, что дыма без огня не бывает.

Если бы дело обстояло именно так, как решил суд, если бы виновником ДТП была, в самом деле, Ирина Артамонова — разве стал бы ее муж так упорствовать на другой версии? Зачем ему это?

А что бы сама Тая делала на его месте? Она зябко передернула плечами. Даже представлять не хотелось. Страшно себя представлять на месте Артема Артамонова, кто бы ни был виновен в той аварии. Потерять разом всю семью — жену, дочку… У Таи вот нет мужа и ребенка. Но у нее есть Паша. Что бы она чувствовала, если бы минувшей ночью, в этой аварии, случилось бы самое страшное, и Паша погиб бы?

Или если бы это самое страшное случилось чуть позже. Не на ночной трассе, а в больнице, в ярко освещенной операционной, где в руках у хирурга был остро заточенный скальпель, а сам Пашка был без сознания, в максимально беспомощном состоянии.

Таисия вздрогнула. Растерла руки. Так, что там с чаем? Достала чашку с полки. Что за мысли лезут в голову?! И все же… Все же если это правда… Если сделать это немыслимое, невозможное предположение — что все было в самом деле так, как писали все эти люди в социальных сетях — то что чувствовал Артамонов, когда ему на операционный стол привезли того, кто лишил его семьи? И кто избежал за это наказания?

Нет, это невозможно. Такого быть не могло! А как же: «Не бывает дыма без огня»? Тая сделала первый, почти обжигающий глоток. И вернулась к своему начальному вопросу: «Могло ли это быть правдой?» Ну, хотя бы теоретически?

И все снова упиралось почему-то в Артамонова. Вспомнились фото из зала суда, и его лицо с запавшими глазами. Сейчас он выглядит гораздо лучше.

Ладно, о его действиях в операционной минувшей ночью думать не будем. Но если все-таки попробовать поставить себя на его место — то тогда, пять лет назад. Вот если предположить, что родители Таи оба — и мать, и отец — погибли в аварии, и виновным в аварии был бы папа — стала бы Таисия настаивать на каком-то разбирательстве, в чем-то сомневаться, искать других виноватых? Нет. Тебя и так постигло такое страшное горе, что под ним бы не согнуться, выстоять бы — уже достижение.

А если бы были сомнения? А если все было совсем не так, а дело потом перевернули совершенно противоположным образом — тогда как? В Тае вдруг вспыхнула волна какого-то совершенно непонятного возмущения. Так нельзя делать!

Но так делают. И у Пашиной семьи были все ресурсы, чтобы такое провернуть. И вопрос лишь в том — сделали ли они это?

Таисия сделала еще один, большой глоток. Поперхнулась, закашлялась. Да откуда взялась эта черноглазая медсестра, которая с такой уверенностью говорила о совершенно невозможных вещах?! Если бы не эта женщина — сейчас Тая бы не ломала бы голову, до боли в висках, над событиями пятилетней давности!

Нет. Нет, вдруг поняла Тая. Авария была — это точно, это неоспоримо. А теперь Таисии надо, необходимо узнать, что же точно случилось в тот метельный день на трассе. И это даже хорошо — если в этой ситуации может быть что-то хорошее — что та медсестра слышала разговор Таисии с врачом и все рассказала.

Тая вспомнила, как предлагала Артамонову деньги — и почувствовала, как вспыхнула жаром стыда. Как же она выглядела в глазах врача… Даже невозможно представить — как. Что бы ни было с той аварией, то, что Артамонов прооперировал Павла ночью — это… Нет, это вообще не получается осмыслить, слишком много «Если» и «Но».

Наверное, надо перед ним извиниться. Правда, Пашу завтра переводят в другую больницу. А сам Артамонов вряд ли захочет слушать Таисию. Может, и не стоит больше с ним общаться. Таисия для него — представитель тех людей, к которым Артамонов не испытывает ровным счетом никаких положительных чувств. Вспомнилось его тихое, какое-то будто обреченное «Глаза бы мои его не видели». Эти слова теперь звучали совсем иначе. И он все-таки Пашку прооперировал…

Тая вздохнула. Нет, Артамонова лучше больше не трогать. А правду о той аварии Таисии скажет Михаил Юрьевич.

За то время, что Артема не было, в отделении что-то будто произошло. Впрочем, тут все время что-то происходило. Артем здоровался с коллегами, обменивался новостями. И чувствовал, что все о чем-то умалчивают. О чем? О вчерашнем бунте неповиновения Артем знал, и обсуждать это не имело смысла. Есть вещи, о которых говорить в их среде не принято. Это просто делают. Делают — и все. Хотя Артем не был готов к такому поступку со стороны коллег. Но и рефлексировать или распускать сопли по поводу этого акта демонстративной, но не очень практичной поддержки товарищей по работе не собирался. Ибо давно разучился делать подобные вещи.

Первой не выдержала медсестра Галя. Кажется, она до сих не оставила попыток дать Артему чисто женское утешение. В котором он не нуждался. Потому что оно не поможет.

Они пересеклись у кофейного автомата.

— Халяева переводят сегодня.

Артем пожал плечами, отхлебывая кофе. Вот таким новостям он не удивлен. Сегодня, спустя сутки, на холодную голову, он больше удивлен тем, что они не сделали это сразу.

— Скорей бы уж забрали этого урода, — Галя протянула ему конфету. Артем покачал головой.

— Я взял аскезу на сладкое.

— А говорят, мозг надо сладким кормить.

Артем сделал еще один глоток, покосился на блестящий фантик.

— Галь, я тебе, как нейрохирург говорю — сколько черепушек не вскрывал, ни в одной фантика от конфет не видел.

Галина рассмеялась — громко и напоказ. Хотя шуточка так себе, на троечку.

— Я вчера пообщалась с этой…

— Которой?

— Которая приходила к вам. Невеста Халяева.

— Зачем?

— Рассказала, как все было на самом деле.

И что все лезут не в свое дело, а?..

— А ты знаешь, как дело было на самом деле?

Галя растерянно моргнула. Артем в один глоток допил кофе, выбросил его в корзину для мусора.

— Ладно, пошел я на обход. А ты, Галочка, не налегай на сладкое.

Сергей Фокин нагнал его в коридоре.

— Артем, загляни со мной в реанимацию.

— Мне туда путь заказан. Пока Халяева не переведут.

— Он там не единственный пациент.

Артем покосился на реаниматолога — и тут же подобрался. К черту Халяева.

— Насколько острая ситуация?

— Шаг можно и прибавить.

Они прибавили.

— Воды мне подайте.

— Не отвлекаться! — рявкнул Сергей на медсестру. — Обойдется. Препарат вводите.

Ситуация была на самом деле острой. И хотя пациент был Наума Николаевича, но тот был в операционной. А еще одни руки и глаза в этой ситуации лишними не оказались.

Артем снял шапочку, взял с тумбочки бинт, промокнул лоб. Сергей последовал его примеру. Нервная ситуация получилось, успели вовремя.

— Мне воды кто-нибудь подаст или нет?

Артем медленно повернулся. Он совсем забыл про Халяева, что он тут же, на соседней койке. Вот бы совсем про него забыть.

Серега что-то буркнул, выбросил бинт и спешно вышел, кивнул медсестре. Та направилась за водой. А Артем почему-то замер.

Что-то словно раз за разом сталкивает его с Халяевым. Когда его уже переведут отсюда?!

— Ну что, док, не воспользовался шансом, да?

Артем даже моргнул от неожиданности. Медленно натянул обратно шапочку.

— Что?

— Ну, мог бы меня ночью прошлой того… Прирезать. Что, кишка тонка?

Артем молчал. Он теперь не мог оторвать взгляда от лица Халяева-младшего. Только видел не лицо человека после серьезной нейрохирургической операции, с темными кругами под глазами, на реанимационной койке. А видел того Павла Халяева в зале суда. Губы его кривились так же. Издевательски.

— Что молчишь, док? Смотри, меня через полчаса заберут отсюда. Там, в кластере, меня просветят всего, там светила, не чета тебе. И если ты мне чего-то там не то сделал…

— Ваша вода.

Халяев даже не повернул голову в сторону медсестры.

— Так что, док, кишка все же тонка оказалась, да? Тогда такой грозный был, помнишь? Как кричал, что убьешь меня? А в итоге что? Не смог!

— Вы уже два раза попадали в аварии и выжили. Зачем-то. Кто я такой, чтобы вмешиваться в высший замысел.

Дверь за Артамоновым закрылась бесшумно.

У него сегодня день Халяевых.

Артем вышел из ординаторской и замер. По коридору шла троица — главврач, Гарницкий и… Халяев-старший. В небрежно накинутом на плечи халате — и на том спасибо. Значит, приехал сыночку-корзиночку забирать. А вот за это — большое спасибо.

Артамонов развернулся обратно. Лучше ему пересидеть этот судьбоносный момент в ординаторской. Дверь за ним почти закрылась, когда туда прилетело:

— Артамонов, задержитесь на минуту.

Артем замер на пороге. Голос не принадлежал Гарницкому. Голос не принадлежал главному. Этот голос Артем будет помнить всю жизнь. Это вице-губернатор ему такие распоряжения выдает?

Да уж, точно, сегодня день Халяевых. Будьте вы прокляты. И Артем глубоко вдохнул, выдохнул и развернулся, снова выходя из ординаторской.

Они встали в нише у окна. Но вокруг них словно образовалась невидимая зона отчуждения. Никто не подходил ближе, чем на три метра. Ближе всех, метрах в пяти, у сестринского поста, стояли главный врач и заведующий отделением. И упорно делали вид, что их тут нет. И вообще, все отделение точно вымерло. Или замерло.

— Вы оперировали Павла.

Это был не вопрос, а утверждение, но Артем кивнул. Чем быстрее закончится этот разговор, тем быстрее он сможет вдохнуть полной грудью.

— Что вы с ним сделали? — Халяев говорил спокойно. Не понижая голоса. Ну, а зачем, им и так обеспечили полную приватность.

— Вся информация о проведенных манипуляциях отражена в истории болезни. Думаю, для вас не составит труда получить ее для ознакомления.

Лицо Халяева-старшего, до этого демонстративно равнодушное, едва заметно перекосилось. Потом выправилось.

— Имейте в виду. Павла обследуют лучшие врачи. На лучшем оборудовании. Я привлеку самых авторитетных специалистов. И если там что-то не то… не так… Вы об этом пожалеете.

Угрозы. Как это знакомо. Внутри стал вскипать утренний кофе. Не надо было от Галкиной конфеты отказываться.

— Обследуйте. Консультируйтесь. Ваше право.

Артем чувствовал, что Халяев смотрит на него. Прямо в лицо. Смотрит, не отрываясь. И Артамонов заставил себя перевести взгляд, упертый куда-то в район вице-губернаторского уха, на лицо.

На холеное, моложавое, породистое лицо. На младшем Халяеве природа отдохнула, а вот отец его из породы мужиков, на которых женщины обращают внимание в любом возрасте. Волосы густые, почти не тронуты сединой, все линии лица четкие, лишь в губах чувствуется какая-то… брезгливость, что ли.

Мне тоже на вас смотреть тошно, если что.

— И что? — вдруг проговорил Халяев резко. — Вы хотите сказать, что вы Павла прооперировали, просто прооперировали — и все?

— Не хочу хвастаться, но операция была не самой простой.

— Я не об этом! Вы… Вы просто прооперировали Павла… как любого другого пациента?

Артем не стал отвечать. Молча развел руки.

— Почему?!

Одно слово. Слово-вопрос. А ответа нет. Или он состоит из бесконечности. Бесконечности, сотканной из отчаяния, боли, ярости и…

И чего-то еще.

И тут Артема вдруг сорвало.

Сорвало без видимых причин. Тихо, без шума. Неотвратимо.

— Вы мне снились. Не он, не ваш никчемный бесполезный сын, который убил мою семью. А именно вы. В этом вашем сером костюме. Полгода после суда. Каждую ночь. О, как же я ненавидел вас. Не сыночка вашего — он слишком ничтожен, чтобы его ненавидеть. Вас. Именно вас.

Теперь Артем не отрывал взгляд от лица Халяева. Смотрел, не отрываясь, в приступе какого-то отчаянного мазохизма, получая от этого разговора, от взгляда непонятное и неправильное удовольствие.

Халяев отвел взгляд первым. И резко шагнул в сторону. Где-то дальше по коридору открылась дверь реанимации.

Артамонов так и простоял в нише, глядя на серый пейзаж за окном, пока по коридору везли каталку с Халяевым-младшим. И, когда все стихло, развернулся и пошел в ординаторскую. Вспомнить бы еще, зачем.

Михаил Юрьевич позвонил после обеда. Таисия знала, что они прилетели — видела по сервису отслеживания, да и Анна Евгеньевна потом написала, что они приземлились. И второй раз, когда уже добрались до дома. Но они не разговаривали. Тая не звонила — люди с дороги, устали после длинного перелета. Была уверена, что как только новости будут — Михаил Юрьевич позвонит. А ей самой дергать очень занятого человека вообще не с руки.

— Добрый день, Михаил Юрьевич.

— Здравствуй, Таюша. Как ты?

Тая тихонько выдохнула.

— Да что я? Вы как? Долетели нормально? Как… Паша?

— Бодримся. Пашку перевезли, я тебе из больницы звоню. Все в порядке, устроен твой ненаглядный самым лучшим образом.

— Спасибо!

— Неисправима, — хмыкнул Михаил Юрьевич. — Слушай, Тая, давай-ка приезжай к нам сегодня. Посидим по-семейному, дела наши обсудим. Мы тебе подарки привезли. Ну, тебе и Пашке, само собой. Но ему за плохое поведение не полагается.

Таисия улыбнулась. Заметила, как все косятся на нее, резко отвернулась к монитору.

— Или, знаешь, что? Давай-ка я за тобой машину отправлю? Вина выпьем. За здоровье. Анна Евгеньевна обещала ужин вкусный домашний. Осточертела мне эта азиатская кухня — сил нет. Борща хочу.

Таисия снова улыбнулась. Один только голос Михаила Юрьевича внушал уверенность в том, что все будет хорошо. И все-таки… Улыбка сама собой сползла с лица. И все-таки ей надо будет поговорить с будущим свекром на не очень простую тему.

— Спасибо, Михаил Юрьевич, но я лучше своим ходом.

— Ну, а как хочешь. А мы, если что, оставим тебя у себя на ночь. Все, давай, Таисия, до встречи.

— До встречи, Михаил Юрьевич.

Тая положила телефон на стол, медленно огляделась. Ну, так и думала. Всем есть дело до ее телефонного разговора. Да идите вы… И Тая уткнулась носом в монитор.

Машину ей подарил Паша. По этому поводу у них были бурные споры. Сошлись на более скромной модели и на том, что автомобиль оформили на Павла, и Таисия ездила по доверенности. К статусу семьи будущего мужа Тая привыкала постепенно. И если что-то ее сильно царапало, вызывало неприятие — она настаивала на своем.

Таисия отчетливо понимала, что многие на ее месте просто радовались бы свалившемуся материальному изобилию, а так же вхождению в круги сильных мира сего — пусть и всего лишь с краешку. Но «все» для Таи никогда не были аргументом. Она — не «все». По крайней мере, в вопросах, которые для нее принципиальны.

Вот и сейчас для нее принципиально важно понять, что же произошло тогда, пять лет назад.

Дорога заняла почти час, усадьба — иначе не скажешь — Халяевых находилась в двадцати километрах от города, но пока по всем пробкам протащишься, пока на тот берег по мосту проберешься… Михаил Юрьевич, наверное, с мигалкой ездит — вдруг отстраненно подумалось Тае.

Шлагбаум на въезде поднялся, пропуская машину Таисии. Точнее, машину Павла, поэтому и внесена она в список допущенных без согласования.

Таисии нравилось бывать здесь. Особенно ей нравилась большая территория и кусочек самого настоящего леса. Да и в целом, все было устроено удобно и со вкусом — вот этого у Анны Евгеньевны не отнять. Но пока Тая медленно катила к главному дому, она не могла отделаться от мысли о том, за какие такие заслуги у Михаила Юрьевича все это? Нет, понятно, что вице-губернатор и все такое, но… Но сколько это все стоит? Баснословно много. В голове всплыло колючее и неприятное слово «коррупция», но Тая прогнала его. Вот об этом ей только думать сейчас не хватало! Раньше почему-то такие вопросы ее не волновали. А теперь у Таисии на повестке дня гораздо более важные вопросы стоят. Они касаются Паши, его состояния, его здоровья. Их совместного будущего.

И Пашиного прошлого.

Михаил Юрьевич встречал ее на крыльце. Когда Тая вышла из машины, кивнул куда-то в сторону — оказалось, там уже находился один их охранников.

— Машину отгони, — а потом шагнул с крыльца и раскинул руки: — Ну, здравствуй, Тая.

Таисия с удовольствием прижалась к твердому надежному плечу. В Михаиле Юрьевиче была бездна личного обаяния, просто бездна. И на типичного чиновника он совсем не походил. Без лишнего веса, почти без седины, лицо четкое, волевое, с резкими чертами лица. Всегда уверенный, все способный решить. Наверное, именно такого мужчину хочется видеть рядом с собой каждой женщине. Таисия надеялась и верила, что Паша унаследовал лучшие черты отца, хотя внешне он мало походил на Михаила Юрьевича. Больше на мать, и то не слишком. «Я сам себе мальчик», — шутил он про себя.

— Ну что, пойдем ужинать, — Михаил Юрьевич обнял Таю за плечи и развернул к дому. — Анна Евгеньевна распорядилась как следует, у нас сегодня все наше, русское, проверенное.

— Щи флотские, битки по-казацки, — пробормотала Тая, зачем-то некстати и сомнительно блеснув эрудицией. Будущий свекор цитату то ли не узнал, то ли проигнорировал. Открыл перед Таей дверь.

— Борщ и мясо запеченное. И блины.

Ну да, как же без блинов. Про зубровку Таисия благоразумно промолчала.

Ужин был вкусный, но Таисия почему-то не чувствовала точно вкуса еды. Подарки, врученные Анной Евгеньевной, были милые и дорогие, но слова благодарности почему-то приходилось из себя буквально выталкивать. И чем больше проходило времени, тем сильнее становилось внутреннее напряжение. Тем сильнее становилась потребность поговорить.

Кажется, Михаил Юрьевич почувствовал это. И дал жене какой-то знак. Или это сама Анна Евгеньевна что-то поняла и ушла, сославшись на накопившиеся дела по хозяйству. Ну, хозяйство-то у них большое.

— Пойдем в кабинет, Тая.

Значит, точно что-то понял.

В кабинете Михаил Юрьевич раскурил сигару. Эта привычка казалась Тае ужасно пошлой, вульгарной. И сегодня раздражала особо. Все вокруг вдруг стало казаться напоказ, фальшивым. И барство это демонстративное…

Таисия-то как тут оказалась? Этот вопрос она задала себе впервые.

— Я договорился, Тая. Можно будет завтра навестить Пашку. Единственное, на чем они настаивают — что заходить по одному. Ну, из медицинских соображений. Павел пока в реанимации. Надо все еще раз конкретно и точно проверить.

— Что… проверить?

Михаил Юрьевич выдохнул в сторону облако сигарного дыма. Он не такой противный, как от обычных сигарет.

— Да мало ли, чего они натворили там… В этой дежурной больнице. Пусть уж все по высшему разряду сделают. Завтра Пашу еще наше местное светило посмотрит, как раз с конференции возвращается.

Таисия выдохнула, словно решаясь. Хотя почему — словно? Именно решаясь.

— Михаил Юрьевич, а ведь это не первая авария у Паши…

Будущий свекор помолчал.

— Ну, так он с восемнадцати лет за рулем. За столько-то лет как без аварий?

Так. Михаил Юрьевич явно не хочет об этом говорить. И Таин намек не уловил. Или намек слишком тонкий? И надо спросить прямо.

— А вот та авария, что была пять лет назад… Паша в ней сильно пострадал?

Вот теперь Таисия завладела вниманием Михаила Юрьевича целиком. Он смотрел на нее сквозь дым, и лицо его искажалось. Казалось каким-то… совсем незнакомым. Чужим. Он медленно положил дымящуюся сигару в малахитовую пепельницу.

— Значит, наплел уже кто-то… — и говорил он тоже медленно. Буквально цедил слова. Словно через соломинку коктейль.

— Что наплел? — спросила Тая осторожно.

— Ну, вот ты мне и расскажи — что? — теперь голос будущего свекра прозвучал резко. — Кто и что тебе сказал? — потом выдохнул и добавил мягче. — Ну, давай, Таисья, не молчи. Есть какие-то вопросы — задавай.

А ей вдруг расхотелось спрашивать. Потому что… Она не могла понять, почему.

— Ну, что ты молчишь, Тася? Спрашивай.

— Расскажите мне… — слова снова пришлось искать. И снова с усилием проталкивать сквозь горло. — Расскажите, что тогда случилось?

— Что случилось, что случилось… — Михаил Юрьевич встал и начал ходить из угла в угол просторного кабинета. — Зима, метель. Все условия для замеса на трассе. Пашка отделался ушибами. Правда, синяки были — будь здоров.

А у Артамонова — два гроба.

— А кто… кто был виноват в той аварии?

Михаил Юрьевич остановился у стола, бросил на Таю короткий косой взгляд.

— Ну, а тебе что добрые люди наплели?

Добрые люди… Таисия вспомнила мрачный взгляд серых глаз из-под темных ресниц. Добрый ли человек Артамонов? А та медсестра, которая рассказала об аварии?

— Я читала материалы суда.

Халяев хмыкнул.

— Видимо, не только их, да, Тая?

— Михаил Юрьевич…

— Послушай меня, Таисия. И послушай внимательно. Ты славная умная девочка, ты должна понять. Тех, кто умер, уже не вернуть. Не вернуть, понимаешь? И уже ничего не исправить, — замолчал, словно подбирая слова. Побарабанил пальцами по столешнице. — А Артамонову я денег предлагал.

И Михаил Юрьевич тоже… Тая вспомнила, как сама пыталась сделать то же самое, и ей стало дурно. Все еще хуже, чем она думала…

— Он отказался? — словно со стороны услышала Таисия свой голос.

— Отказался. Сам виноват. Так что, Тая, тема закрыта. Или у тебя еще есть вопросы?

Таисия медленно покачала головой. Какой смысл спрашивать главное: «Виновен ли Павел в той аварии?». Ответ очевиден.

— Ну, вот и умница. Пошли чай пить. Или, знаешь, что? Давай-ка вина все же выпьем. Или по коньячку, может, а, Тась?

Таисия снова медленно покачала головой.

— Спасибо, но мне надо сегодня вернуться домой.

Михаил Юрьевич после паузы кивнул.

— Ну, как скажешь. Тогда пошли чай пить. С этими, будь они неладны, азиатскими сладостями.

Пробки рассосались. Таисия ехали по почти пустой, свободной трассе. А мыслям была там. В кабинете, полном сигарного дыма. В этом разговоре с Михаилом Юрьевичем. И в прошлом.

Ничего не было сказано прямо. Но это глупо и наивно ожидать — что Михаил Юрьевич скажет прямо: «Да, мой сын спровоцировал аварию, в которой погибли женщина и ребенок. Да, я сделал все, чтобы он ушел от ответственности». Но, по сути, он это признал.

Никого не вернуть. Ничего не исправить. И денег я предложил.

Все так просто. Все так… Так отвратительно. До дрожи отвратительно. Буднично отвратительно.

Тая даже на секунду зажмурилась от этого тошнотворного ощущения. А потом резко открыла глаза. Чего это она? Кто же закрывает глаза за рулем? Даже если трасса пустая, и машина надежная.

Но, может быть, Таисия что-то не так поняла?

А что тут можно неправильно понять? Что?!

Михаил Юрьевич прямым текстом сказал, что он предлагал Артамонову деньги. За что? Если бы Павел не был виновен в той аварии, то зачем предлагать деньги? Да и вообще… Таисия вдруг осознала, что за все время общения научилась понимать Михаила Юрьевича. В силу своего статуса он о многом не говорил прямо. Но она понимала. Все понимала.

Больше, чем хотела.

Таисия изо всех сил сжала руль. Дорога перед ней была сухая и пустая. Серая лента асфальта. Но, если закрыть глаза, то можно представить другое. Белую заметенную трассу, громаду автобуса впереди. И вдруг сзади вылетает большой черный джип, толкает тебя, машину разворачивает, тащит — вперед, а потом вбок. Прямо под колеса огромного междугороднего автобуса. Крик ребенка. Скрежет. Темнота.

Тая вздрогнула и тоже вскрикнула. В последний момент выровняла почти коснувшуюся отбойника машину. Таисия реально закрыла глаза?! Или просто настолько прогрузилась в свои мысли… в фантазии… в попытки представить, что же было тогда, в тот день?

Сейчас это не важно. Таисия чувствовала, как бежит струйка пота по спине. Другая — между грудей. Так, надо просто доехать до дома. А там… Там уже думать. Если получится.