Глава 10

— Это все, конечно, очень весело, но что ты с этим будешь делать, подруга?

Отгремели праздничные фейерверки, дети уже спали, все обменялись подарками, а мы с Зои стояли на кухне и смотрели на те фейерверки, которые можно было запускать самостоятельно. Наше предложение погулять было воспринято без особого энтузиазма, и не последнюю роль, как мне кажется, в этом сыграла моя охрана. Хотя возможно, я слишком много об этом думала, и у всех просто-напросто выдался сложный и загруженный конец года.

Спасибо Зои, она меня поддержала, и ни разу за все время наш разговор и праздник не свернул на обсуждение того, что произошло. Что же касается меня, я не выдержала и выложила ей все. Вот прямо все-все, от и до. Подруга, конечно, была шокирована, но всячески шутила и пыталась сделать вид, что у нас обычные девичьи посиделки, а не серьезный разговор.

Правда, для серьезного он проходил в слишком праздничной обстановке — гора посуды на кухне напоминала о том, что в комнате еще томятся гости, которые ждут десерт. Десерт лирасу Зои делала каждый год, и он у нее был безумно вкусным. Я его просто очень любила, но у меня он никогда толком не получался.

— Давай лучше уберем все в посудомоечную машину, а потом…

— Э-э-э, нет. Ты от ответа-то не увиливай.

— А что тут отвечать? — Я пожала плечами. — Ты знаешь, чем закончилась последняя наша встреча. Не просто знаешь, ты это видела.

— Вот именно. — Зои выразительно приподняла красиво оформленные брови. — Я это видела! Правящий приперся ко мне в гости, и я чуть челюсть не уронила, но ты взяла и выставила его за дверь. Какая ты после этого подруга?

Я даже от фейерверков отвлеклась, хотя сверкали они красиво. Последний вообще был полупрофессиональный, и в небе возникла фигура дракона, которая мгновение спустя рассыпалась огненными и золотыми искрами.

— Ты сейчас пошутила, да?

— Да нет, — Зои сложила руки на груди. — Я просто в шоке. Он же приехал к тебе, Ава. Прямо сюда! Ты много знаешь таких мужчин, которые попрутся в незнакомую компанию ради женщины, на которую им плевать? Ну а особенно правящих, которые решат навестить наше скромное жилище.

— Вот именно. Он решает, что ему делать и как ему делать, а главное — что…

— Стоп! — Зои развернулась ко мне и развернула меня к себе за плечи. — Я вот тогда тоже несла всякую чушь в кафе, но после того, что я сегодня увидела, скорее отгрызла бы себе язык, чем сказала такое. Ты же понимаешь, что он — он — приехал вот прямо сюда. Не попросил тебя привезти. Не спустился с этажа на этаж на своем золотом лифте, инкрустированном драгоценностями. Он. Приехал. Прямо. Сюда. В наш район. Потому что понимал, что накосячил. Потому что это был его способ извиниться. Потому что — ну вот так получилось. Я знаю, что у тебя там драконьи гормоны попросыпались и превратили тебя в подростка, но где-то под слоями этой малолетки, я надеюсь, все еще осталась знакомая мне здравомыслящая Аврора, которая сейчас слушает меня и думает: «Какого набла?! Какого набла я с ним нормально не поговорила?!»

— То есть ты на его стороне?!

Зои закрыла лицо руками и глухо буркнула:

— Не осталась.

— Эй, — я постучала в ладони. — Откройте.

— Никого нет дома.

— Есть. Я знаю.

— Нет.

— Ну и кто из нас подросток?

Подруга убрала руки от лица и выразительно на меня посмотрела, а я пожала плечами.

— Знаю, — ответила я. — На самом деле ты права.

— Да неужели?! — она всплеснула руками.

Я хмыкнула, и Зои стала серьезной.

— На самом деле я думала об этом весь вечер.

О том, что он действительно мог сделать все по-другому, но приехал сюда. К моим друзьям, которых я очень сильно боялась потерять, потому что думала, что мы окажемся в разных мирах. Я боялась, а он просто взял и приехал, и вот так легко перешагнул эту границу, которая казалась для меня выше горной гряды. Просто разрушил ее одним своим поступком. Я знала, что разговоров об этом теперь будет очень много. Нет, родственники Зои и Дага не из тех, кто побегут всем обо всем рассказывать, но между собой говорить точно будут. О том, как в гости к ним пришел правящий. И, что самое смешное, это не результат третьей бутылки веоланского, а самая что ни на есть настоящая реальность. О том, что он приехал ко мне.

О том, что я тоже, в общем-то, в наш последний разговор вела себя не самым лучшим образом. Точнее, сказанула то, что причинило ему боль, и пусть я сделала это не нарочно, я все-таки это сделала. В отличие от него, прощения за это не попросив.

— Ну? Что? — Зои отступила и посмотрела на меня немного насмешливо, будто могла прочитать все мои мысли, а в мыслях у меня было слишком многое.

Например, я уже надевала пальто и бежала вместе с вальцгардами к флайсу, чтобы лететь к нему. Если он, разумеется, дома. На мгновение мелькнула мысль — как такой мужчина в такую ночь может быть дома? Он ведь наверняка не один. Мелькнула, и я тут же ее отбросила. Нет — так нет. Но я должна…

— Я еду к нему.

— Вот и умница, — усмехнулась Зои.

— Надо собрать Лара…

— Лар пусть спит. Завтра проснется, мы его покормим, а днем заберете. То есть заберешь, — поправилась она. — Не будем заглядывать так далеко, хотя сам Лар, кажется, так не считает.

— Не знаю, — я с сомнением посмотрела на подругу. — Я никогда не оставляла его…

— Потому что я тебе не предлагала, — фыркнула она. — Все, иди, пока я не передумала. Иди. Иди-иди-иди.

Она чуть ли не силой вытолкала меня в прихожую.

— Мне надо попрощаться…

— Тебе надо к нему. Иди.

Так быстро я еще не одевалась. Мне все время казалось, что я приеду, и там никого не будет, что я потрачу время, что ему это не нужно, и такие мысли сыпались на меня градом, пока я спускалась ко флайсу, пока мы летели по ночному городу. Вспышки фейерверков в небе распускались цветками — один за другим, а я думала, что зря поддалась на уговоры Зои, что вообще все это лишнее, что я в очередной раз обожгусь, и на этот раз будет гораздо больнее.

Тем не менее я все-таки стояла сейчас с вальцгардами у его дверей, которые передо мной открыла его охрана.

— Риамер Вайдхэн в гостиной, — сообщили мне, как будто меня здесь ждали.

И я пошла через большую гостиную, оставив за спиной хлопки салютов и рассыпающиеся искры праздника, в новый год.

Он действительно стоял в гостиной, у панорамных окон, глядя на ночной Мериуж. Свет был выключен, бокал веоланского, который он держал в руке, из-за игры неона и праздничных вспышек казался ее продолжением. Сердце колотилось просто как сумасшедшее, и, несмотря на все это, я по-прежнему не представляла, что мне сказать. Поэтому сделала всего еще два шажочка и остановилась.

— Бен, — позвала тихо.

И не узнала собственный голос, а впрочем… какое мне дело до голоса? Никакого. Потому что, обернувшись, он поставил бокал на столик и подошел ко мне.

— Я не знаю, что сказать… — начинаю я, но он прикладывает палец к моим губам. Причем делает это так, как может только он: лаской, с провоцирующим нажимом.

— Не надо ничего говорить, — произносит хрипло.

А потом чуть повышает голос:

— Включи музыку. Тихо, — и, подчиняясь его приказу, в просторный зал водопадом обрушиваются первые аккорды. Вайдхэн же обнимает меня за талию, второй рукой подхватывает мою ладонь и переплетает наши пальцы. Мы едва успеваем сделать несколько шагов в танце, когда меня накрывает осознанием.

— Ты правда меня ждал.

Я говорю это вслух, а он улыбается.

— Я ждал тебя, Аврора. Ты даже не представляешь, сколько я тебя ждал.

Это звучит так… сокровенно что ли, что на миг я просто теряю дар речи, а когда обретаю, мне не хочется нарушать эту музыку и наш танец словами. Поэтому я просто позволяю себе чувствовать прикосновения — ладонь к ладони, это слияние, которое начинается от наших пальцев, а продолжается в лежащей на моей талии руке, в каждом его ведущем шаге, в нашем дыхании, в самой глубине нас. Я не знаю, как оно продолжается в нем — но у меня на уровне сердца, рождается с каждым сильным ударом, набирая мощь, все ярче позволяя чувствовать это невероятное, ни с чем не сравнимое притяжение.

Музыка льется, а мне кажется, что мы танцуем под внутреннюю тишину. Под наше молчание, под аккомпанемент несказанных слов.

— Я так и не сказал тебе, какая ты красивая, — произносит он, глядя мне в глаза.

Мы уже пошли дальше, а у меня внутри все еще звучат его слова «Ты даже не представляешь, сколько я тебя ждал». Мне так отчаянно страшно, и так же безумно хочется нырнуть в них, окунуться с головой, уйти, как под воду, позволяя себе стать с ней единым целым. Не представляю, откуда сейчас берутся такие ассоциации, поэтому только облизываю пересохшие губы и отвечаю:

— Я по тебе скучала.

Вот это то, что стоило сказать сразу. Я ведь действительно по нему скучала, всем сердцем, всем своим существом. И пусть причина этому черное пламя, какой-то там дракон, да хоть кто угодно — самого факта это не отменяет. Как и не отменяет искр в его глазах и тягучего, обжигающе-мощного, растекающегося по радужке огня.

Который незамедлительно отзывается во мне: вспыхивает и расходится по телу, как по каждой прожилке дерева под дыханием дракона.

— Скажи это еще раз, Аврора, — произносит он. Хрипло и так низко, что во мне отдается его голос.

Мы продолжаем танцевать, Вайдхэн по-прежнему ведет меня по гостиной, и можно было бы смотреть, как в разных ракурсах сверкает фейерверками праздничный город за панорамными окнами, но я вижу только мужчину передо мной. Так, словно весь остальной мир просто выключили, у меня ощущение, что если бы его и правда выключили, если бы даже выключили мое зрение, я все равно видела бы его так же отчетливо, как сейчас.

— Я скучала по тебе, Бен, — тихо говорю я. Сама почему-то смущаюсь, но это смущение тут же проходит, когда в его глазах я читаю голод пополам с восхищением, и что-то еще, гораздо более сильное, чем то, что я только что мысленно озвучила для себя. Голод по мне — это само по себе звучит достаточно сильно, и я не успеваю подумать о том, что же может быть сильнее него. Сильнее этого желания, которое я впитываю в себя сквозь нашу непонятную связь, а следом ощущаю вполне физически, когда в танце невольно прижимаюсь к нему.

— Я тоже скучал по тебе, моя девочка, — произносит он. И произносит так, что я мигом понимаю, как это мое «скучала» звучит для него.

Его пальцы ложатся на мои скулы, а губы на мои губы — и все это настолько естественно, что стать его продолжением сейчас для меня просто жизненно необходимо.

На этот раз все совсем по-другому. Нежнее. И ярче — от медленных, осторожных ласк, пока он меня раздевает, до прикосновений мягкого густого ворса шегги, на который он меня опускает. От того, как перекатываются под кожей литые мышцы, когда я скольжу по ним пальцами, до собственных ощущений от его ласк. Мне кажется, я уже не совсем понимаю, где заканчиваются его чувства и начинаются мои, потому что еще до слияния — еще до того, как мы становимся единым целым — его полурычащие вздохи словно продолжаются в моей груди, а стоны, срывающиеся с моих губ, втекают в его, когда мы снова ударяемся друг о друга в таком желанном, таком яростном поцелуе.

Мир падает в бездну, переворачивается, а вспышки за окнами теряются в чернилах ночи, потому что вспышки перед глазами гораздо ярче. Гораздо сильнее, особенно сильная та, которая превращает наши тела в объятый пламенем сгусток удовольствия, а рассыпающиеся перед глазами искры взлетают к потолку с ало-черными язычками.

Я наблюдаю за тем, как они тают, все еще содрогаясь от накатывающих волн и ощущая внутри пульсацию, заставляющую сжиматься и чувствовать его наслаждение еще острее. Не помню, звала ли я его по имени, но, когда он меня освобождает и перекатывается на спину, притягивая меня к себе, я без малейших сомнений перетекаю следом за ним, кладу голову ему на плечо.

Смотрю ему в глаза и с трудом удерживаюсь от того, чтобы сказать еще много всяких безумных глупостей. А их действительно много, поэтому сейчас я просто прячу лицо у него на груди и слышу:

— Выходи за меня.

Черное пламя Раграна

— Что? — переспрашивает Аврора, изумленно распахивая глаза. Они у нее такие голубые, как высокое, раскаленное летнее небо. Смотреть бы в них бесконечно, и так же бесконечно теряться. Но надо что-то ответить.

— Страшно прозвучало? — Улыбка сама касается губ. Хотя лучше бы их касались ее губы. Рядом с этой женщиной всегда так: не напиться этой близостью, не надышаться ее присутствием.

— Нет. Неожиданно. Особенно после того, как…

Она закусывает губу, явно собираясь проглотить слова, которые мешают ей доверять ему.

Ну что тут скажешь? Он сам виноват. Слишком отвык от того, что маленькие храбрые сильные женщины тоже умеют чувствовать. Что им может быть больно. Что им стоит все объяснять, даже если объяснять не очень-то хочется, а если быть честным, не хочется от слова совсем. В любом случае, начинать с чего-то надо, и это что-то — откровенность. То, что им сейчас абсолютно не помешает.

— После того, как? Продолжай, Аврора.

Она молчит. Вздыхает, потом все-таки качает головой:

— Я не понимаю тебя, Бен.

Усмешка сама собой срывается с губ.

— С того дня, как я тебя встретил, я сам себя не понимаю.

Аврора снова кусает губы. Она их всегда кусает, когда сомневается, а еще — когда хочет промолчать. Скрыть свои чувства, но скрывать их у нее не очень-то получается. Он чувствует, сколько сомнений внутри нее, как в себе самом. У них горькие нотки, но еще более горькие — у незакрытой обиды, которая снова поднимается на поверхность, когда она думает, очевидно, о том, что он все это время молчал.

— Я должен был все тебе рассказать.

— Нет. Не должен был. Ты ничего мне не д… — Он прикладывает палец к ее губам, уже второй раз за вечер. Это прикосновение слишком провокационное, но в отличие от того, первого раза, сейчас в самом деле лучше поговорить. Он уже не в том возрасте, чтобы решать все проблемы сексом, да и, если честно, ни одну проблему еще не удавалось решить именно так.

— Мы уже перешагнули тот порог, когда никто никому ничего не должен, ты не находишь? — Приподнявшись на локте, он не стал убирать ладонь с ее талии, как будто это короткое прикосновение давало ему силу продолжить. На самом деле, так оно и было — ее близость давала силу. Ее отсутствие — отнимало, он давно не чувствовал себя настолько выжатым, настолько пустым, как в эти дни без нее. Вот только Авроре забыл об этом сказать. — Прости, что я сделал тебе больно. У меня слишком давно не было отношений. Я забыл, что такое нормально разговаривать, Аврора. Привык совершенно к другому…

Она поморщилась, и ему захотелось откусить себе язык. Да что ж за бред он несет сегодня? Начиная с той самой минуты, когда пришел в квартиру ее подруги и устроил всем гостям незабываемые впечатления.

— Не буду делать вид, что я жил отшельником, — продолжать сложно, особенно впервые за столько лет — настолько раскрываться перед женщиной. Но она, эта женщина, совершенно точно того стоит. — Но когда я сказал, что я ждал тебя, я не солгал. Рядом с тобой… — Нет, все-таки это действительно сложно. — Наверное, стоило попросить, чтобы эту речь мне написали.

Она приподнимает брови, а потом улыбается. Все шире, шире и шире, после чего с припухших губ срывается смешок, и Аврора начинает смеяться. Так, как умеет только она — как ребенок, беззастенчиво, искренне, откровенно.

— Прости, — говорит она. — Это не про тебя… в смысле… я про речь…

И смеется снова. Наблюдать за ней в такие моменты — одно удовольствие. Отдельное удовольствие наблюдать за ней, представляя, что между ними только что было, и что налипшие на виски влажные от пота волосы — это потому что она сейчас кричала под ним, вцепляясь ногтями в его спину, и тут же расслабляя пальцы, будто боялась сделать больно. Сегодня все было мягче, а может быть, дело в том, что сегодня ему невыносимо хотелось быть нежным. Не врезаться в нее всей своей нерастраченной страстью, усиленной пламенем, а именно показать, насколько она для него важна.

Как ему хочется о ней заботиться.

Беречь.

Любить? В это слово он врезался сам, как дракон на лету в неизвестно откуда выросшую впереди скалу, из оцепенения вытряхнул ее голос:

— Ты сказал, что узнал про пламя. Про все эти маркеры… почему не сказал мне?

— Не хотел тебя грузить. — Сейчас она пришла ему на помощь, и он был ей искренне благодарен. — Когда медики сообщили, что маркер в моей крови остается на том же уровне, а в твоей — угасает, меня это сразу насторожило. Мы занялись исследованиями, в ходе которых я предположил то, о чем уже тебе говорил. Надо было тебе рассказать, Аврора. Надо было даже не столько потому, что ты мне дорога, сколько потому, что это касается непосредственно тебя и твоего здоровья.

— Но с моим здоровьем же все в порядке?

— Да. Я предполагаю, что пламя не позволит причинить тебе вред. То есть не позволит мне отдать больше, чем ты сможешь принять. И в то же время близость будет его усиливать — внутри тебя, а если мы разойдемся… Я хотел сказать, если мы долго не будем видеться, в тебе оно полностью иссякнет. Как, собственно, и случилось.

— Ты хочешь жениться на мне, чтобы я тебя стабилизировала? — Его полоснуло отчаянием и разочарованием, и, поверх всего этого — острой болью. Настолько острой, что он даже не сразу «услышал» ее слова, понял их смысл. А когда понял…

— Жаль, что ты взрослая, Аврора. — Произнес сухо. И, когда она непонимающе моргнула, добавил: — Потому что сейчас просто руки зачесались тебя отшлепать.

— Я… м-м-м… что?! — Вот теперь в ее глазах возмущение, но было бы чему возмущаться. Если уж говорить откровенно, возмущаться тут положено ему, но не до этого. Слишком сильно по ней соскучился, а отшлепать — ну, разве что в качестве предварительных ласк, и, если уж говорить откровенно, почему бы и нет. Картина перед глазами встает настолько отчетливо, что следом перед глазами темнеет.

От желания.

Снова сделать ее своей. Делать ее своей снова и снова. И эта женщина умудряется говорить ему о том, что он хочет жениться на ней ради стабилизации?

— Ты плохо слушала, Аврора, — он притягивает ее к себе. — Перед тем, как мы снова заговорили про черное пламя, я сказал, что искал тебя. Безумно долго.

— Я не… ты не можешь на мне жениться!

— Почему?

— Потому что ты Черное пламя Раграна, а я… я просто танцовщица из ресторана, несостоявшаяся балерина и твоя почти секретарь, но даже еще не, — она выпаливает это так быстро, но с таким внутренним отчаянием, что впору ее действительно шлепать. Чтобы мысли выстроились в правильном направлении, вот только мысли о ее розовеющих ягодицах совершенно точно не способствуют выстраиванию его собственных — в правильном и конструктивном. Поэтому приходится пару раз глубоко вздохнуть и только после ответить:

— Именно поэтому я могу все.

Аврора моргает.

— Но как же Алера?

— Мне казалось, мы закрыли этот вопрос.

Видимо, казалось. Тот факт, что Аврора воспринимает дочь инд Хамира как соперницу, он отмел сразу. Судя по всему, зря. Судя по всему, она воспринимала ее как соперницу на том самом животном уровне, которое включает пламя в принципе, а черное пламя — стократно. Даже сам факт присутствия Элегарда Роу рядом с его Авророй на парковке вызывал нездоровые мысли, не говоря уже о том, что этот гонщик ей сказал, и о том, что потом притащился с цветами. К его женщине!

«Надо самому дарить своей женщине цветы, а не пропадать в лабораториях», — мелькнула в то же мгновение мысль, она же и здорово переключила, и отрезвила.

— Алера не моя женщина, и никогда ей не будет. Ты — моя женщина, Аврора. Надеюсь, мне больше не придется это повторять.

Она вскинула голову:

— Ого. Как это сказано. И ты уверен, что общество примет твой выбор?

— Мне плевать на общество, которое мой выбор не примет.

— Но твоя власть…

— Власть — это один из атрибутов моей жизни, которая сегодня есть, а завтра нет. Я могу спокойно ее убрать, и мой мир не рухнет. Мой мир рухнет, если в нем не будет тебя.

Опасные слова как-то сами собой сорвались с губ, очень опасные — по крайней мере, когда-то он так считал. Вот только почему-то именно сейчас произнести их было гораздо проще, а главное, сразу стало невыносимо легко. В груди словно раскрылся огненный цветок, в лепестках которого набирало силу отражающееся в ее глазах пламя. Черные искорки в светлой радужке, вспыхивающие и тающие.

— Ты… уверен? — почему-то сдавленно спросила Аврора. — Я имею в виду… ты…

— Девочка моя, — он усмехнулся. — Власть — на то и власть, чтобы иметь возможность делать собственный выбор без оглядки на кого бы то ни было. Власть — это в первую очередь свобода, а свобода — это настоящая власть. Иначе зачем она вообще нужна?

— Ты уверен, что эту речь тебе не писали?

Вот теперь уже расхохотался он сам. Откровенно, опускаясь на пол и устраивая Аврору на себе.

— Иногда контроль над властью стоит даже ослабить. Или временно передать кому-то. Но, прежде чем я подпишу этот указ…

— М-м-м?.. — Аврора закусила губу, глядя на него сверху вниз. Если бы она просто представляла, как выглядит сейчас — обнаженная, с распущенными волосами, волнами струящимися по покатым хрупким плечам на грудь, от одного вида которой у него сводило пах от желания, наверное, не стала бы так делать. Да нет, точно не стала бы.

Или стала?

— Давай вернемся к вопросу «выходи за меня». Я считаю жизненно важным закрыть его до того, как ты…

— Правда? — Она слегка поерзала на нем, переключая на то, что жизненно важным может быть и другое. Особенно когда маленькие отважные, по их мнению несостоявшиеся, балерины, делают вот так.

— Правда. — Он положил руки на ее бедра, фиксируя. — Да или нет, Аврора. «Не знаю» не принимается.

— Все вот так строго?

Сейчас от нее исходило чувство невероятного, невыносимо глубокого, искреннего доверия. Такое удивительно мягкое, текучее и родное, что через нее оно затопило и его целиком.

Чем он вообще думал, когда предлагал ей стать его секретарем?

Чем думал, когда считал, что кого-то сможет таким образом обмануть? Одного взгляда на то, как он на нее смотрит, будет достаточно, а лгать, играть в морозильник (привет, Ландерстерг) и отдаляться от нее напоказ он больше не будет. Хватит, достаточно игр, их и так было слишком много в его жизни. Достаточно лжи. Сейчас самое время говорить правду, и начинать лучше всего с себя.

— А я приготовила для тебя подарок, — неожиданно произнесла Аврора. Посмотрела ему в глаза — так глубоко и проникновенно, что все мысли просто разом исчезли. Осталось только ощущение сжимающихся на нем бедер: ну и кто там говорил, что решать вопросы через секс нереально? Как подросток, честное слово!

— Что же это за подарок? — получилось хрипло.

— Танец. Я хотела танцевать для тебя.

Танец.

Танец, балет были ее жизнью, от которой она отказалась ради того, чтобы родить сына и растить его. Но теперь у нее предостаточно времени, теперь, а особенно — когда он может дать ей все это. Обеспечить лучших учителей, но главное — время, когда она сможет заниматься любимым делом столько, сколько захочет.

— Подозреваю, что сейчас ты уже не готова его мне вручить.

— Сейчас — нет. Но я оставлю его на будущее. Абонемент бессрочный.

Он рассмеялся.

— Ты нарочно меня смешишь? Нарочно уводишь от темы?

— Дай мне время, пожалуйста, Бен.

Аврора опять закусила губу, и он вздохнул:

— Значит, секретарь пока остается в силе?

— Если ты не передумал. То есть… если я не нужна тебе в качестве секретаря, или ты считаешь, что я не справлюсь…

— Я считаю, что ты гораздо лучше справишься в качестве моей невесты. — Она тут же напряглась, и он мягко сжал пальцы на ее бедрах. — Но если тебе нужно время, я подожду. В конце концов, ролевые игры босс-подчиненная еще никому не мешали в укреплении отношений.

— Бен! — она вспыхнула.

— Ты сама настояла, Аврора. Ну а пока можешь приступать к обязанностям.

Она сощурилась, а потом издевательски-медленно распласталась по нему, телом к телу и поцеловала в губы.

— Говоришь, готов сложить полномочия? — Она снова медленно двинулась назад — и вперед.

В том, что Аврора умеет мстить, он даже не сомневался. В принципе ни разу не сомневался в том, что она умеет делать это так изощренно, как сейчас, исследуя его тело откровенными дразнящими ласками до тех пор, пока уже не становится безразлично, что он там говорил. Он готов к тому, чтобы просто опрокинуть ее на пол и взять, но именно в этот момент она приподнимается, а потом опускается на него.

И дальше уже мир стирается за общими гранями наслаждения, сплетающегося на уровне тел и сердец огня. Если ей нужно это время — он и правда готов потерпеть, тем более что в том, что Аврора будет его секретарем действительно есть свои плюсы: она будет с ним круглые сутки. Неплохой бонус для такого собственника, как он, и дракону явно это понравится, он же чуть не раскрыл крылья, когда почувствовал рядом с ней Элегарда Роу.

Эта мысль стирается из сознания нарастающей мощью готового вот-вот ворваться в тело наслаждения, а потом взрывается калейдоскопом, складывающимся перед глазами знакомыми очертаниями квартиры и ее лицом, еще более прекрасным, когда она выдыхает его имя и стоны, содрогаясь от удовольствия.

Да, пожалуй, история с секретарем имеет право на продолжение. А он имеет право заявить на весь мир о том, что эта женщина — его. Его, его и только его. Заявить об этом в любое время, сразу, как только она скажет «Да».