Глава 12

Они так крепко спят, мои сладкие. Я даю им и себе время, время, чтобы прийти в себя после всего, что на нас свалилось. Тем более что его требуется не так много — наш прошлый разговор состоялся вечером, а ночью я пришла к ним. Села в кресло, подогнула под себя ноги и смотрела, смотрела, смотрела, смотрела. Не могла насмотреться.

Сколько же счастья в двух малышах… когда они были рядом, когда просто были, я принимала это как данность. Я не представляла, как же это чудесно: смотреть, как Риа спит, почти засунув большой пальчик в рот. Как Роа лежит на спине, раскинув руки и ноги в разные стороны и почти стряхнув с себя одеяло. Я не понимала, какое чудо мне дано, что этим можно наслаждаться каждую минуту. Каждую минуту бесконечной любви.

А ведь с Ларом все было иначе. Все было совершенно иначе: у меня тогда не было нянь, я не уходила с головой в карьеру, чтобы у моих детей было все самое лучшее. К Лару я была гораздо ближе, чем к моим близнецам, я проводила с ним гораздо больше времени, а сейчас… сейчас он в Ферверне с няней. Мы здесь, а он — в Ферверне, с няней! Как я позволила этому всему случиться?

Когда начинает светать, я поднимаюсь из кресла и мягко, чтобы не разбудить близнецов, выхожу из комнаты. Мне нужно найти Вайдхэна и поговорить с ним. Не на эмоциях, как было вчера. Мне нужно понимать, что я могу сказать моим детям и как это сделать, даже если придется не говорить всей правды. Потому что в отличие от него у меня язык не повернется сказать, что их отец собирался отправить меня на аборт.

Тема аборта, начиная с Карида, похоже, меня преследует.

— Риамер Вайдхэн уже проснулся? — спрашиваю у первого же вальцгарда у дверей спальни моих детей.

— Он у себя в кабинете, риам Этроу.

Мне доставили мою одежду, благодаря чему я имею возможность не разгуливать по дому в халате. Деловой костюм, в котором я проникла в Рагран, как нельзя кстати для нашей беседы. Это — граница между ним и мной. Граница между нами, нарушать которую я никому не советую, а особенно ему. Особенно Вайдхэну.

Тем не менее пальцы почему-то слегка дрожат, когда я вхожу в этот кабинет. В знакомый кабинет, в котором столько всего было. Он редко работал здесь, но как-то на выходных занялся чем-то важным, а потом пришла я, и мы занялись чем-то… прямо на этом столе.

Картина такая острая, она так резко вспыхивает перед глазами, что стоит немалых усилий ее стереть и спокойно посмотреть на него:

— Нам нужно обсудить будущее Роа и Риа.

Вайдхэн поднимает на меня тяжелый взгляд.

— Потому что при такой ситуации, как сейчас, будущего у них нет. — Я подхожу и сажусь. — Ты понимаешь, что ты разрушил их мир? Просто потому, что так захотел?

Он смотрит на меня в упор.

— Пришла сыпать очередными претензиями, Аврора? Не в тему. Потому что мне есть что ответить.

— Это не претензии, — говорю уже мягче, хотя все внутри противится этой мягкости. — Это констатация факта. Тебе есть что ответить? Отвечай, я послушаю.

— Ты не имела права их увозить.

— А ты не имел права говорить, что я должна сделать аборт.

— Я такого не говорил.

— Да неужели?

Кажется, наш разговор грозит закончиться, не начавшись, поэтому я глубоко вздыхаю и опускаюсь в кресло. Кресло стоит прямо напротив его, а наши взгляды врезаются друг в друга. Он выглядит уставшим: так, будто тоже не спал всю ночь. Под глазами круги, между сведенных бровей — глубокая складка.

— Послушай, Бен. Я пришла не ругаться. Не сыпать претензиями, если уж речь зашла об этом. Я здесь только ради Риа и Роа. Ты сам видишь, во что все это вылилось. Мои дети здесь ни при чем. Что бы не произошло между нами в прошлом, они от этого страдать не должны.

— Наши, Аврора. Это наши дети.

— Хорошо, — легко соглашаюсь, потому что он прав. — Наши. Они задают вопросы, а я не знаю, что им отвечать. Я не представляю, что им отвечать на то, что я насильно увезла их от отца. Потому что это не так. Мы расстались, Бен. Тебе нужна была твоя Лаура, ты сказал, что не хочешь детей, что дети в твои планы не входят. Теперь мне нужно как-то объяснить сыну и дочери, что тогда произошло. Почему они оказались не нужны родному отцу, и почему он так поступил сейчас.

— Ты слишком много на себя берешь, Аврора.

Ну вот, снова. Он всегда таким был, или сейчас таким стал? С ним же совершенно невозможно разговаривать.

— Я сам с ними поговорю, — произносит он раньше, чем я успеваю продолжить. — Это мое дело.

— Это и мое дело тоже! — мигом вспыхиваю я. — Мое в первую очередь. И, Бен, ты не можешь держать нас здесь. Мы не твои пленники…

— Да, могу. Нет, вы не пленники. Роа и Риа — мои дети. Ты — моя пара.

Пара. Пара, пара, пара, пара!

— Я не могу быть твоей парой, Бен. Я этого не хочу.

Он поднимается так стремительно, как пламя взлетает под порывом ураганного ветра. Обходит стол, останавливается рядом со мной. Потом стремительно вздергивает на ноги — за плечи. Стальные тиски его пальцев обжигают как раскаленный металл, но еще сильнее обжигает взгляд глаза в глаза.

— Парой нельзя стать, если кто-то из двоих этого не хочет, — произносит, приближая меня к себе и наклоняясь так, что почти касается губами моих губ. — Это первое. А второе, пара — это навсегда, Аврора. Так что забудь, выкинь из головы все мысли, что ты можешь это изменить. Пламя, которое нас связало — лучшее доказательство того, что ты этого хотела. Хочешь. Продолжаешь хотеть. Ты хочешь меня, Аврора. Ты — моя женщина. Навсегда. И этого никто и ничто не изменит.

Понятно. Меня здесь никто слушать не собирается, или у него избирательное восприятие. Но что в таком случае мешает включить избирательное восприятие мне? Хотя сейчас я могу назвать парочку причин. Или не парочку. Избирательное восприятие мне мешает включить мужчина, склоняющийся надо мной так, что я могу чувствовать его дыхание. Его близость. На эту близость мое тело отзывается совершенно нелогично, особенно если учесть все произошедшее, но где физиология и где логика.

«Мало тебе двух иртханят, которых теперь еще и отбивать у этого дракона надо?» — мысленно шиплю я себе, и это срабатывает. Хорошо так срабатывает.

Я упираюсь ладонями ему в грудь и отступаю.

— Я здесь, чтобы поговорить о детях, Бен. Только о них. Что ты собираешься дальше делать?

— Я уже обрисовал тебе перспективы, — он не сводит глаз с моего лица.

Темных. Как его пламя.

Давящий глубокий взгляд скользит по моим скулам, по губам, ненадолго врезается в глаза, и все это — как опасная близость пламени. Опасность.

— То есть в твоем представлении я должна остаться с тобой, выйти за тебя замуж и растить с тобой детей, напрочь забыв обо всем, что было.

— Я такого не говорил.

— А что ты говорил?

— Что ты должна выйти за меня замуж и растить со мной детей. Парность все равно не позволит нам подпустить к себе другого партнера.

Это самое потрясающее, что я слышала в своей жизни. Буквально. Даже если отбросить сарказм.

Ладно, с парностью я как-нибудь разберусь, если уж глубоководные фервернские смогли отменить убийственную огненную лихорадку… Я читала про нее. У меня было много времени, пока я ждала визита с Ландерстергом, и я занялась ликбезом в отношении иртханов. Огненная лихорадка раньше была смертным приговором, поэтому нет ничего удивительного в том, что врач и Элегард смотрели на меня как на дуру, когда я звонила Вайдхэну. Хорошо, что я не прочитала этого раньше, потому что иначе и мысли не допустила бы, что Бен может помочь. А он… он допустил мысль, что могут помочь глубоководные фервернские, и оказался прав.

Мои дети живы благодаря ему. В том числе благодаря ему, поэтому сейчас нам нужен компромисс. Поэтому, а еще потому, что когда мои дети проснутся, мы должны выступать единым фронтом и дать им понять, что они нужны и важны. Нам обоим. Если, разумеется, они ему нужны и важны.

— Я хочу, чтобы мы поговорили с ними вместе, — в упор смотрю на него.

— Для чего?

— Для того, чтобы мои дети знали, что нужны и отцу, и матери. Они тебе нужны, Бен? Или ты сделал это только для того, чтобы наказать меня? Чтобы причинить мне боль?

Его лицо становится просто каменным.

— Как я уже сказал, ты слишком многое на себя берешь, Аврора.

— Если они тебе нужны, если тебе важны их чувства, ты начнешь спрашивать о том, чего хотят они. Не я, а они, — я специально делаю на этом акцент. — И принимать решения, исходя из их чувств в том числе, а не только из своих хотелок и застарелых обид.

— Вот как ты это видишь? — Его взгляд становится опасным. — Хотелка. Застарелая обида?

— Бен. Пожалуйста.

На его скулах играют желваки, но он все-таки отстраняется. Кивает:

— Хорошо. Хорошо, мы поговорим с ними вместе.

И на том спасибо.

— Нужно подумать о том, что и как мы будем говорить. Мы достаточно ранили их чувства. — Я нарочно говорю «мы», чтобы не вернуться к тому, от чего ушли. На самом деле, это действительно мы, я в том числе. Я не рассказала им правду с самого начала, позволила близнецам считать, что их отец — Элегард. Это была ложь, и какими бы благими намерениями она ни была прикрыта, ничего хорошего из нее не получилось.

— Правду? — как отражение моих мыслей предлагает он.

— Правду, — подтверждаю я. — Только, пожалуйста, не вздумай говорить ее всю…

— Меня не пугает вся правда, Аврора. Уверен, их она тоже не испугает.

Да ты что?!

— Я не хочу, чтобы наши дети полжизни ходили к психологу после того, как узнают, что их отец в прошлом хотел решить проблему их появления на свет кардинально.

— Но это правда, — он отталкивается пальцами от стола.

— Не говоря уже о том, — напоминаю я, — что тебе вроде как важны их чувства. Мы об этом договорились.

— Правда в том, Аврора, — перебивает он, — что я не знал, что ты беременна. И еще в том, что я понятия не имею, как бы я поступил в тот момент, если бы узнал.

Мне почему-то все еще горько. Все еще хочется, чтобы он добавил: «Я ведь говорил о гипотетических детях. Не об этих, которым смотрел в глаза», — но он этого не говорит. Возможно, оно и к лучшему, потому что я понимаю, что тогда все сделала правильно. Правильно сделала, что увезла их, что скрыла это от него. Правильно от первой и до последней крупицы моего решения… тогда почему сейчас в сердце словно проворачивают лазерный нож?

Я даже не сразу понимаю, это в его сердце или в моем, а в следующий момент он уже добавляет:

— По всем признакам, по всей имеющейся информации, по всему, что я знал на тот момент, ребенок от меня должен был тебя убить, Аврора.

— Несомненно, — выдаю я на автопилоте. Я так привыкла рядом с ним защищаться, что теперь из какого-то чувства противоречия не успеваю себя остановить. Разве это что-то меняет? То, что он сказал?

В прошлом — да, возможно, меняет.

Частично.

В настоящем… нет.

— Солливер Ригхарн, — произносит он неожиданно, и я хмурюсь.

Модель с мировым именем? Она-то тут при чем? В смысле, при чем тут…

В этот момент меня словно током бьет, навылет и в сердце. Солливер Ригхарн собиралась замуж за Торнгера Ландерстерга после того, как Ландерстерг поссорился со своей Лаурой. Вот в этот короткий период, пока Лаура, будущая первая ферна Ферверна жила в Рагране, Ландерстерг успел завести себе невесту. Получается, она была от него беременна? И умерла, потому что не выдержала черного пламени.

— Судя по выражению твоего лица, ты все поняла, — по-своему истолковывает мое молчание Вайдхэн.

Я, может быть, поняла, но не совсем.

— Она была беременна от Ландерстерга? И ребенок ее убил? — спрашиваю почему-то шепотом.

— Нет, она была беременна от побочного эксперимента моего отчима, — коротко и жестко произносит он. — И да, ребенок ее убил, хотя Ландерстерг сделал все, чтобы этого не произошло. Он и его жена поддержали ее, хотя могли этого не делать. Но факт остается фактом: я говорил с ним в прошлом, и он рассказал, как протекала ее беременность. Как ребенок медленно пил ее силы, выжигал и убивал ее изнутри. Допустить такого для тебя я не мог.

Мне кажется, что мир переворачивается с ног на голову. То есть по сути, я рисковала не только собой, когда уехала, я рисковала жизнями Роа и Риа? Что, если бы я не справилась с силой близнецов? А если бы не смогла выносить их?!

— Теперь ты понимаешь? — Бен смотрит на меня хмуро, а я сжимаю кулаки.

— Нет. Нет, я не понимаю, и никогда не пойму! Ты должен был обо всем рассказать мне! Все мне рассказать! Я… я же понятия не имела, что происходит!

При мысли о том, что могло произойти, что Лар мог остаться сиротой, а дети вообще не родиться, перед глазами темнеет. К счастью, я быстро беру себя в руки. Очень быстро, достаточно для того, чтобы продолжать разговор.

— Как я уже говорил, я не знал о том, что ты беременна, — сухо произносит он.

— И не счел нужным об этом сообщить, — я складываю руки на груди. — Знаешь, Бен, мне кажется, что мы летаем по кругу. У меня идея: давай сменим маршрут и перестанем говорить все, что содержит слова «нас», «мы» и «пара». Зато сделаем акцент на «отец» и «мать», «наши дети». Им сейчас действительно нужна наша поддержка. Они только что пережили такое…

И дело даже не в том, что он их увез.

— Они выжили после огненной лихорадки. Я не представляю и представлять не хочу, что чувствовали мои малыши. Они познакомились с глубоководными драконами — а это для них просто мечта, они всегда мечтали увидеть драконов так близко. Мо… нашим детям достаточно потрясений, поэтому предлагаю придерживаться изначального плана. Сказать им правду. Ту, что они в состоянии услышать и принять. Правду, — я делаю акцент, видя, как меняется лицо Бена, — только смягчив ее.

— Хорошо, — он касается пальцами стола в каких-то миллиметрах от моей ладони, и я ее осторожно убираю. Мне больше не нужны эти откровенные прикосновения, которые вышибают из меня воздух, искры и разум.

— Хорошо? — спрашиваю недоверчиво. — То есть ты согласен?

Он кивает.

— При условии, что вы останетесь в Рагране.

Мы действительно летаем по кругу.

— Их дом в Аронгаре.

— Нет, Аврора. Их дом здесь.

— Здесь твой дом.

— И твой тоже. Ты хочешь перемирия, Аврора. — Он перехватывает мой подбородок пальцами так резко, что я не успеваю отшатнуться. Электроды у него, что ли, в пальцах? Меня пронзает разрядом, волоски на теле встают дыбом, а в груди снова полыхает подарочек глубоководных. — Ты хочешь нормальной жизни для наших детей. Так вот, я тоже этого хочу. Но ты должна смириться с тем, что из Раграна вы не уедете.

— У меня выступление через пару недель! Мне нужно тренироваться.

Его взгляд темнеет до таких глубин, что даже дно океана в Ферверне глубокой зимней ночью — и то светлее.

— Это все, что тебя беспокоит? — цедит он.

На самом деле у меня море причин для беспокойства, но их я ему озвучивать не собираюсь.

— Это то, к чему я шла всю свою жизнь, — говорю я, — и отказываться, потому что тебе так взбрело в голову, от карьеры я не собираюсь.

Вайдхэн отпускает меня, и подбородок перестает жечь. Кожа все еще пульсирует, в ритме сердца, а искры стекают по позвоночнику и снова поднимаются наверх. Это какое-то звериное чувство, совладать с которым я не в силах. К счастью, именно с чувством, а не со своими внешними реакциями на раздражитель.

— Не отказывайся, — говорит он. — Откажись от своих детей. Я вполне способен воспитать их самостоятельно.

— Выгуливая на балконе?! Как виарят?!

— Не тебе оценивать отлаженную систему безопасности. С которой ты, как того требует долг ответственной матери, не просто не знакома, но и всячески ей пренебрегала, начиная со своего отъезда в Зингсприд.

Я с трудом сдерживаю рычание, рождающееся внутри. Кажется, мы с ним сейчас подеремся, но в этот момент раздается стук в дверь.

— Риамер Вайдхэн, — вальцгард вытягивается по струнке. — Дети проснулись.

— Благодарю.

Дверь закрывается, и Вайдхэн кивает на нее мне.

— На этом мы закончили. Другого такого щедрого предложения не будет, Аврора. Тебе решать.

Он идет к двери первым, но останавливается, предлагая меня пропустить. Да пусть засунет себе свою галантность… в галантерею с черного хода! Нет, никогда у нас с ним больше не получится нормального разговора. Никогда. Ни за что.

Справившись с чувствами, я прохожу мимо него в коридор. Главное для меня сейчас — Роа и Риа, их душевное равновесие, спокойствие. Их счастье. С остальным я разберусь потом, и разберусь в кратчайшие сроки. И не с таким справлялась. Спорим, Бенгарн Вайдхэн понятия не имеет, каково это — рожать сразу двоих? Восемнадцать с половиной часов. Так вот, после такого никакие правящие сверхдержав не страшны.

Не говоря уже о том, что совершенно не страшна никакая драконья парность.