Глава 11

Сколько мчусь — не знаю. Опять закрадывается гадливое сомнение: верно ли бегу? Может, ношусь по кругу?.. Слишком однообразно и темно. Вскоре перехожу на трусцу, но каменистая пустошь бесконечна. Аверн, будь она проклята! Уже плетусь, всё чаще запинаюсь. Голова от мыслей раскалывается. Оживаю только, когда вижу далёкие крыши домов.

Лимб! От счастья чуть не заваливаюсь пластом. Слава Богам! Добрался…

Вокруг высоченных стен раскинулся широкий ров, источающий отвратное зловоние испражнений. С моего берега причалена длинная лодка. Посредине точно столб, замер страж первого круга, вечный перевозчик через Лету, Шакс. Худой, долговязый в сероватом балахоне, подпоясанном холщёвой веревкой. На лысой макушке играют блики Хорса. Вместо глаз зияют чёрные дыры.

— Смертному нет ходу… — начинает демон, но умолкает, как только протягиваю гроздь. Синеватые губы расползаются в пугающей улыбке-оскале: — Ступай в лодку, — шелестит хрипловатый старческий голос.

Не успеваю спросить, что делать с оплатой, как она испаряется и в секунду материализуется в руке перевозчика. Шакс недолго изучает. С надменным спокойствием отламывает один изумруд, вставляет вместо глаза. Смаргивает, кристалл задаётся серебристым светом; устремляет, прорезывающий темноту взгляд-луч на другой берег и выдыхает с блаженством:

— О, как давно я не видел, — неспешно тоже проделывает со вторым алмазом, а остаток грозди вновь исчезает. Демон хлопает глазами-маяками, рот изгибается в довольной улыбке: — Будь внимателен, смертный! — предостерегает с угрозой. — Лета питается душами, и если будешь слаб — обездушит полностью!

Не раздумывая, ступаю в лодку. Страж длинным веслом отталкивается от берега. Казалось бы, до этого стоячая река, оживает — утягивает нас прочь. Всматриваюсь в воду — желтоватую, промасленную. От смрада забивает носоглотку, едва не тошнит. Вслушиваюсь в собственные страхи — они подобрались колючим морозцем. Нарастает гудение, расщепляется на отдельные не то стоны, не то крики. Они исчезают и резко появляются, чтобы вновь оборваться. Наступившую тишину прорезает скорбный вой. Против воли по коже несутся стада мурашек. Даже голову втягиваю в плечи.

В Лете мелькают жутко пугающие тени. Нервно поглядываю из стороны в сторону — они сгущаются. От свиста над ухом дёргаюсь — мимо пролетает бесформенное тёмное крылатое пятно. Демон?.. Хрень! Ему здесь нечего делать.

Твою мать! А может, это и есть охотник за душами? Шакс предупреждал.

Мысль обрывается — чуть не вываливаюсь за борт, задохнувшись болью. Меня насквозь проходит очередная тень. Действо, под стать вырыванию души братьями в момент наказания. Дьявол! Так и есть — потерять себя…

Уворачиваюсь от атаки охотника, едва удерживаюсь на раскачивающейся лодке. Хватаюсь за края, и тотчас падаю на колени, пронзённый новой стрелой — демоном, выдравшим очередной кусок души. Благо их успел за время пребывания на Земле порядком заработать. Поток охотников уплотняется, если успеваю уклониться от одного, то другой обязательно урывает часть. Вскоре уже не поднимаюсь со дна лодки — сил нет. Опустошён будто дырявый сосуд для воды.

Пытка заканчивается так же внезапно, как и началась. Меня больше не терзают, но подкатывает необъяснимая тяжесть. От боли выворачивает наизнанку. Сердце рвётся на куски, остатки души изнывают от чужой скорби. Настолько сильной и всеобъемлющей, что кажется: на мои плечи наваливаются страдания всего Лимба разом. Неудивительно! Ведь в городе томятся безгрешные. Их вина только в том, что они — либо некрещёные дети, либо добродетельные нехристиане.

Нахожу силы, судорожно цепляюсь за борта лодки и заставляю себя подняться хоть на колени. Мы приближаемся воротам. Только подплываем — они приветливо отворяются, и мы причаливаем к берегу Леты уже в Лимбе — металлическом чудовище. Стены и длинные сваи, сложенные в жуткую конструкцию, а точнее, свалены грудой, давят со всех сторон. Нагромождение блоков, ступеней, арок, колон… В полном беспорядке. Такое впечатление, что рухнул мега-небоскреб.

На неверных ногах ступаю на твердь, — точно окунаюсь в иной мир. Холодный, отталкивающий, непригодной для существования. Никогда прежде не смотрел на город такими глазами как сейчас. Всё же жизнь с людьми сделала из меня большего человека, чем думал. Сострадание? Никогда себя на нём не ловил, но когда на тебя обрушиваются стенания мириад голосов, а их боль пронизывает точно спицы клубок ниток, остаётся лишь взвывать от ужаса и биться в агонии вместе с ними.

Иду неспешно, прислушиваясь к ощущениям. Пытаясь вычленить те важные, подсказывающие: есть ли здесь Ивакина. Шаг за шагом углубляюсь в толпу, и уже вскоре меня окружают тысячи людей. Настолько похожих в горе друг на друга, что толком не отличить, где мужчины, женщины, дети. Голые, исхудавшие до костей, с безликими лицами — лысые, с впавшими безжизненными глазами, бледно-синюшными губами. Тянут тощие руки. Стонут тягучим многоголосым воем.

Едва заметные прикосновения сотен рук становятся грубее, настойчивей. Всё сложнее двигаться — проседаю под натиском. Сопротивляюсь навязанным ощущениям и стремительно продираюсь. Получается всё с большим трудом, ведь цепкие пальцы, как назло, хватают до боли, удушения. Вещи трещат — меня, будто раздирают на части. Одежду стаскивают клочками: лишаюсь куртки, футболка следует за ней. Времени отбиваться нет, да и не уверен, что смог бы. Слишком много народу… Хорошо, что джинсы так просто не снять. Постепенно чувства притупляются, жалость и сострадание отступают, на их место приходят злость и брезгливость. Уже без аккуратности расчищаю дорогу, но, чёрт возьми, силы тоже иссекают, а толпища такая, что ввек не справиться…

Продираюсь, до помутнения в глазах и хрипа в глотке — конца чудовищной толкотне и Лимбу нет. Без раздумий цепляюсь за первую попавшуюся металлическую перекладину над головой. Подтягиваюсь, еле стряхивая пиявок-грешников, так и норовящих следовать за мной, а вернее, на мне. Сажусь, шумно дыша и, оглядываюсь, редко дёргаю ногами, не позволяя прыгающим душам повиснуть на мне. О, это конструкция — каркас небольшой лестницы, только с высокими ступенями-турниками. Чуть отдохнув, карабкаюсь дальше.

Точно акробат, перескакиваю на пролёт вперёд, опять подтягиваюсь выше. Встаю в рост, всматриваясь в город. Он кишит грешниками и если идти понизу, меня задавят массой. Если ползти поверху, будет сложно, местами опасно, но зато без компании и видишь, куда двигаться — к дальней лестнице у самой городской стены.

Какое-то время, словно прохожу в армии физподготовку. Где ползком, где прыгая, где подтягиваясь и перескакивая…

Усталость даёт о себе знать — всё чаще руки соскальзывают, ноги запинаются. Порой окунаюсь в прострацию и выныриваю только, когда в очередной раз чуть ли не сваливаюсь с металлической конструкции. Заветная цель близка, а силы на исходе.

Опять подтягиваюсь «на автомате», ухаю в темноту и лечу в кромешной пустоте. От резкой боли распахиваю глаза, хриплю, скорчившись на земле. Твою мать! Даже проорать в одиночестве нельзя — меня со всех сторон обступают грешники.

Нужно вскакивать, а не то задавят. Точно пьяный воздеваю себя на колени. Упираясь руками в землю и, стиснув зубы, поднимаюсь на ноги. Шатает, мотает, едва распихивая народ, плетусь к лестнице, показавшейся совсем рядом. Словно таран, сношу последнюю толпу душ, мешающихся на пути, и бодро, как только позволяет усталость, мчусь наверх. Преисполнен радости, но она шаг за шагом испаряется. Ступени будто не имеют конца… Лестница в небо!

Ненавижу Ад! Ненавижу круги! Ненавижу Ивакину и её дурость!

Уже опять запинаюсь, соплю, лёгкие цепляют рёбра. Сознание временами пропадает, как перебираю ногами — не соображаю. Когда, вынырнув из очередного небытия, ясно вижу последнюю ступень и больше ничего — конец пути, не успеваю затормозить, валюсь в непроглядную темноту…