Глава 13

Прихожу в себя от испепеляющей жары. Меня словно подогревают на огне. Порываюсь открыть глаза — не выходит. Веки опухшие, режут от боли. Сквозь сжатые зубы, прорывается хрип. Тело не слушается. Кости, точно побывал в камнедробилке. Во рту такая сухость, которую не испытывала почва даже в самых и знойных районах Земли. Глотнуть воздуха не получается — в горле пробка.

С треском в жилах сгибаюсь пополам и захожусь рваным кашлем. На губах сладость. Сплёвываю, не вижу, что, но явно харкаю кровью. Неверной рукой смахиваю тёплую струйку с подбородка. Ладонями, головой упираясь в землю, и поднимаюсь на карачки. Через «не могу», воздеваю себя на ноги. Из маломальского прищура, получившегося ни с первой попытки, всматриваюсь в ослепляющую пустыню. Огненно-золотой песок… Жгучее солнце… Гниющее месиво чужой плоти, источающее тошнотворное зловоние. Не то, чтобы брезговал, не то, чтобы подобного не встречал, но мой желудок оказывается куда слабее разума — рвота стремительно прокатывается по обезвоженному пищеводу и откликается горечью в обсохшей глотке.

Никогда не думал, что подобное может принести облегчение, но… как же хорошо, что блевать нечем!

Через силу отдышавшись, открываю глаза сильней. Что ж… Моя теория была верна. Даже не знаю, радоваться ли, что грешил безбожно, но испытания не закончились первым или вторым кругом. Остаётся только восхититься задумки Мулцибера — не с балды строил каждый ярус, пытался творчески подходить к проектированию. Не знаю, кто поджидает на следующем круге, мне бы пройти этот — «трупная» пустыня под жгучим солнцем.

Вдыхаю смрад полной грудью — уж лучше привыкнуть, будет проще. Подавляю очередной тошнотворный позыв и бреду, чавкая по гниющей песочно-трупной почве, кишащей червями, гудящей мухами, взмывающими тёмными облаками.

Куда?

Вперёд!

У меня только такая дорога. Главное, не стоять, ведь время не только поджимает, но и убивает! И так, хрен его знает, сколько уже в Аду. Хорошо, что течение время Земли отличается от местного! Правда, даже не знаю насколько — никогда прежде не задумывался. М-да…

Плетусь, а от осознания, что потратил сотни веков в пустую на низменности и тщедушности, хочется слиться с разлагающей массой.

Под нещадными лучами солнца, нет-нет, да и проваливаюсь в небытие. Когда выныриваю, то оказывается, что ещё иду. Не уверен, что жив, но двигаюсь явно по инерции, на ногах держусь только остатками силы воли, шепчущей всё слабее: «Витка не должна достаться другим. Она — твоя…»

О, да! Кто бы что ни говорил, но самый мощный допинг — нарциссическая ревность. Как представлю, что Ивакина может оказаться в чьих-то руках, — более нежных, трепетных, или более грубых, жестоких, — настолько заряжаюсь энергией в желании порвать на части любого урода, посмевшего к ней прикоснуться, что даже шаг ускоряется. Только я имею на неё права! И на правах собственника буду стоять до последнего, чтобы завладеть, принадлежащим мне! Пусть сдохну. Мне не в первой! Но умирая, хочу знать, что она моя. Что простила… Что любит… Что хочет быть со мной…

Дьявольщина! Разве имеет значение, чего желает Витка? Не думаю… Зато точно уверен, что есть во мне черта эгоиста и она, срывая горло, орёт: «Мои желания станут Виткиными!» Только сомнение несмело бормочет: «А если Ивакина откажется дать шанс?..» Затыкаю настырной частью сущности демона, задумчиво ероша волосы: «Когда такие мелочи стали для меня важными?..» Человеческая тихо-тихо науськивает, стыдливо умолкая: «Тогда, когда девчонка заставила чёрное сердце дрогнуть и незаметно для меня самого ненавязчиво завладела всеми мыслями и желаниями».

Ответ заставляет перейти на бег. Робкий, шаткий, но бег. Вот что значит, удар по самовлюбленному эго — точно пенальти штрафного в пустые ворота. Ведь если копнуть, окажется: мои чувства, куда более давние и глубокие. Только умудрялся их игнорировать — подавлял силой воли, распылял на других, забывался в делах, уверял себя, что ненавижу Витку с момента её зачатия!

Хорошо, что небытие не даёт сойти с ума от мыслей. Очнувшись в очередной раз, всё же не сдерживаю желчной рвоты — валяюсь на песке, лицом к лицу с полуразвалившимся человеческим телом. Белые опарыши неспешно возятся в зеленовато-жёлто-буром месиве, над трупом жужжит рой мух. Они уже и меня облепляют, но сил прогнать — нет, так же, как и отвернуться.

Захожусь надсадным кашлем, на грани лишиться внутренностей. На глазах выступают скупые слезинки — жгут кожу сильнее раскалённого металла. Меня жестоко мучает скребущая, царапающая глотку жажда. Зажмуриваюсь и слышу далёкий, явно нарастающий гул. Приятная вибрация земли оповещает о приближении чего-то очень тяжёлого. Насладиться радостью: я ещё жив, не успеваю. Неутешительная мысль-догадка, что именно скоро нагрянет, приводит в ужас и даже заставляет опять открыть глаза. Либо стадо слонов, — а это бред. В Царстве теней таких животных не бывает. Либо… и это вероятнее всего, ливень! Причём такой мощный, что даже земля дрожит.

Ну, конечно! Разве дадут в Аду просто полежать и сдохнуть? Нет…

Тащи свой зад, несмотря ни на что. Всё время на пределе, чтобы, аж жилы рвались, а зубы крошились от натуги.

Эх! Чего пенять на других?!. Сам виноват! Коль рожа крива, а грехов набрал на десяток тысячелетий вперёд — огребу по полной! Хорошо, что дышать легче — духота с маревом отступает, влажность даёт телу немного остыть. Хотя, ему уже всё равно… Ожоги от беспощадного солнца покрывают с ног до головы. Я не человек — сплошной оголённый кусок прилично запечённого мяса. Волдыри лопаются, кожа трескается, кровоточит, гноится…

Мычу от безысходности и порываюсь двигаться, хотя бы как гусеница. Смертельный дождь неминуемо приближается. Ползу с большим рвением, даже руки немного оживают, запечённые стопы с онемевшими пальцами старательно упираются в песок. Как долго извиваюсь — хрен знает, но останавливаюсь от нового ужасающего звука — злого рычания. Продираю глаза, силюсь рассмотреть монстра. Получается плохо — чёрное пятно маячит слишком близко. Не теряю надежды, фокусируюсь:

— Ч-ш-ш, дворняга, — собственный голос, — чужой, хрипяще-гортанный, — ужасает не меньше происходящего. — Не помнишь меня?

В нос бьёт непередаваемая вонь из клыкастых пастей Ксафана. В лицо яростно дышат четыре оскалившиеся большие красноглазые морды огромного чудовища, раза в два крупнее кавказкой овчарки, только не такого лохматого. Гладкая шерсть лоснится под лучами, почти скрывшегося за тёмными тучами, солнца. Мощные лапы с тугими переплетениями мышц, чуть расставлены.

Громадина-душиед! Хотя, чего на животину наговариваю? На куски сразу не растерзал, предупреждающе рычит. Видать, всё же признал! Не зря, получается, я баловал любимого пса Дьявола долгие столетия.

Ксафан, милый пёсик, а по совместительству, демон-смотритель адских костров. Любимец владыки! Так сказать, вскормленный рукой господина, но отправленный бегать по кругам, приглядывая за огнём. Питается душами грешников, а в качестве лакомства предпочитает неугодных дьяволу придворных.

Не мечтал его встретить…

Руку нежно, — если такой эпитет уместен для клыков монстра внешне похожего на помесь бульдогов с носорогами и крокодилами одновременно, — прикусывают. Меня нещадно-бережно волочит по песку, но изувеченное тело, как назло, не пропускает ни единого камушка, кости, песчинки, попадающихся по дороге. Не сопротивляюсь — умирать под настигающими мегатоннами дождя тоже не выход. Уже и земля вибрирует сильнее. Воздух тяжелеет, от влажности дышать сложно. Лёгкие рвано вздымаются, неприятно задевая рёбра. Поторопить Ксафана не получается. Рот не открывается — изнутри вырываются хрипы, клокот.

Погружаюсь в сумрак, а когда выныриваю, по моей щеке к виску робко скользит горячий, влажный язык. Действует уверение, изучает с пол-лица махом, и со звучным чавком, перебирается на шею, плечи, спину. Причём ощущаю ласку одновременно в нескольких местах. Какая мерзость — будто корова облизывает. Где проходится шершаво-теплый язык, кожа задаётся нестерпимым зудом. Порываюсь почесаться, но только беспомощно утыкаюсь носом в… прохладную твердь. Со стоном разлепляю глаза. О! Я вижу! Веки, конечно, ещё припухшие, но значительно легчает.

Дьявол! Точно! Слюна Ксафана — ядовито-лечебная. Эту животину в своё время малышом нашли в логове неизвестного существа, на одном краю Аду. Родителей так и не нашли, а детёныш умирал от голода. Не то, чтобы Дьявол пожалел, он разглядел потенциал и поэтому сохранил жизнь.

Так как я был приближённым господина, частенько баловал псину. Кому-то же нужно присматривать за монстром. Дьявол время от времени занимался Ксафаном, с восхищением подмечал его рост, изменения во внешности, характере. Кормил на убой, но на нежности не разменивался — злу добро не нужно! Игрался, пока было интересно, но когда демон подрос, господину уже наскучил.

Ко мне животина тянулась, ведь помимо еды, изредка, но я снисходил до ласк — то ему за ушками почешу, то пузо поглажу. Даже немного расстроился, когда Дьявол сообщил, что Ксафана сослал в Баатор. Здесь монстр и пригодился!

От его клыков никому не уйти…

Эх, так и есть! Обоняние сильнее, чем у собаки, глаза — сканеры, яд скапливается в деснах зубов-ножей, язык вырабатывает лечебную слюну. Гремучая смесь доктора-убийцы.

Вот и сейчас. Ксафан меня исцеляет…

Недолго валяюсь беспомощной тушкой, но постепенно чувствую прилив сил. Кровь радостней бегает по жилам. С кряхтением переворачиваюсь, подставляя грудь и живот спасителю-врачевателю. Прищуриваюсь! Тело блаженно стонет, оповещая: я жив!

Сукин сын! Я жив! Но тотчас смущенно кривлюсь, прикрываясь от юркого бесстыжего языка одной из голов зверя без стеснения изучающего болтающуюся, казалось бы, некогда отмершую плоть. Кхм… не думаю, что есть среди существ хоть кто-то, кто бы мог похвастаться: сам Ксафан облизывал его причиндалы. Но теперь с уверенностью могу утверждать: мои! Спасибо, конечно, за спасение мужского достоинства. Без него было бы не так уверенно, но, может, не стоит так долго уделять ему внимание?..

— Фу, дружок, — охрипло командую и прокашливаюсь: — Оставь это! Не колбаска, пусть болтается…

Ксафан понятливый. Вскидывает полные обожания четыре пары круглых огненных глаз. Самая быстрая морда успевает лизнуть мне лицо и все дружно переключается на мои ноги. Пока затейник-извращенец увлекается ляжками-шашлыком и икрами-аля-кебаб, оглядываюсь. Мы в пещере, у выхода. Каменная зала затемнена, уличного света хватает едва ли рассмотреть обстановку. Скудное убранство в беспорядке, откуда-то звучит приглушённое бормотание:

— Если сюда прикрепить эту конечность, а вот сюда эту деталь…

Кхм… смутная догадка робко нашёптывает: «Неужели бормочет страж третьего круга?» Что-то отчуждённо-знакомое в голосе. Руку на отсечение, знаю демона, вот только не помню. Увидеть бы его… Хотя, не стоит. На то и поставлен страж, чтобы грешников не пропускать на другие круги. Остаётся надеяться, животина меня не сдаст — останусь незамеченным и, возможно, спасусь. Что ж, по крайней мере, если не умру снаружи, отсижусь, пока ливень не пройдёт. Он как раз уже хлыщет. Даже сразу не соображаю, что серая стена в пещерном проёме — дождь.