Глава 17

Почти незаметно преодолеваем город Дита. Ксафан словно торпеда даже не огибает бестелесные души грешников — несётся сквозь них. Каждый раз, проходя через очередного, ощущаю ледяное прикосновение. Холодные мурашки высыпают по коже, порой промерзаю до костей. Мозг скручивает, шею сдавливает.

За стенами города пару раз останавливаемся возле водоёма. Чуть переводим дух, пьём и продолжаем путь. Мчимся наравне с ветром и вскоре врезаемся в дубовую рощу. Только сбавляем скорость, удушливая вонь разлагающихся трупов бьёт по носу. Ксафан вжимает головы в плечи, затравленно бросает взгляды по сторонам. С осторожностью лавирует между дубами, нет-нет, да и притормаживая. Остроконечные уши явно улавливают малейшие звуки. Опасения зверя подсказывают: мы добрались до вотчины дочерей Суккубус.

Подаюсь чутью и тоже озираюсь — нехорошее место. По позвоночнику бегает морозец. Сердце то замирает, то нервно выдаёт болезненные удары, то стучит, как очумелое. Часто ловлю себя на том, что сжимаю «листок». Давно не видел этого растения, последний раз… даже не помню, когда. Тысячелетие назад, а может, два… В Аду все знают про чудо-певунью: небольшой куст со свёрнутыми в трубочку бирюзовыми листочками. Пока не трогаешь — молчит, а сорви — и получишь звуковую атаку. Это защитная реакция. Точно слёзы и крики людей, когда больно, страшно. Вот «певунья» и голосит будто потерпевшая, правда, оказалось, воздействует только на демонов. Хотя противоядие есть — нужно пожевать растение, но есть пару «но». Первое, до него ещё добраться нужно, а это очень сложно, если учесть, как быстро скрючивает от боли и разрыва мозга. Второе, певунья обладает наркотическим эффектом. Пару раз пожевал — подсел. Господин под страхом смертной казни запретил это растение. Его нещадно выдирали по всему нижнему миру, пока не истребили совсем. Недаром никто уже много сотен лет его не встречал. Дьявол не желал оставлять такое мощное оружие против демонов, а узнай кто из врагов про свойства «певуньи» не преминули бы добыть и использовать.

Сейчас у меня «граната» и бросить её нужно вовремя, а потом действовать быстро. Растение издаёт высокочастотные звуки, оглушая и доводя до безумия. Вот только у меня всего листок: насколько его хватит — хрен знает.

— Дружок, — шепчу, непроизвольно всматриваясь в рощу, — ищи стражниц…

Животина чуть приосанивается, но послушно семенит дальше. То тут, то там попадаются обнажённые люди, подвешенные верх тормашками. Окровавленные, с оторванными или обглоданными конечностями. Уже не стонущие, хотя замечаю — некоторые шевелятся. Видать, так накричались, что даже хрипеть нет сил.

Чем глубже, тем больше жертв и тем они расчленённей. Словно уродливые, потрепанные гирлянды на ёлках — десятки, сотни, тысячи изувеченных грешников. Кто с перерезанным горлом, кто с выпотрошенным животом, у кого вскрыты жилы, черепа. Земля коричнево-багровая от крови и кишок, под висельниками вздыбливаются мощные корни.

Плотоядные деревья?!.

Непроизвольно морщусь. Мне нет дела до тварей жрущих людей, но часть меня отныне человек и мысль: едят мне подобных, вызывает лёгкое отвращение. Из прошлой жизни знаю: девяносто девять процентов попавших в Ад здесь неспроста. Заслужили — это их расплата. Я не бог, не судья — просто иду своей дорогой. Поэтому желания бросится на защиту — нет, как, впрочем, и видеть их муки.

Ксафан всё чаще вздрагивает, прядает ушами, вышагивает опасливо. Если пёс так реагирует, значит, в роще заправляют поистине чудовища. Радует только, что сердце отчаянным битом отстукивает: «Витка не здесь!»

Вскоре ряды «рождественских ёлок» плотнеют, а настроение далеко непраздничное — падает окончательно. В животе сводит, нервный тремор пробивает от каждого постороннего звука.

Ксафан резко сворачивает и, проломившись через заросли нижних ярусов ветвей, выходит на небольшую поляну. Округлую и гладкую как блюдце. Деревья её обступают, точно ограждают от остального мира. Не смея приблизиться, чуть пригибаются на почтенном расстоянии, словно преклоняются королю, ведь посреди — высится огромный, раскидистый дуб. Настолько мощный и толстый, что непроизвольно вскидываю голову и едва удерживаюсь, чтобы не присвистнуть. Ствол в несколько обхватов рук, между вторым и третьим рядами сучьев — дупло. Хотелось бы верить, что там «дыхание Морфея», вот только до него не допрыгнуть — нужно ползти по веткам. На них чередуясь с уже знакомыми «гирляндами» из людских душ, висят не то коконы, не то кожаные мешки. Проверять, что это есть на самом деле, не спешу. Предчувствие нехорошее и так постоянно хватаюсь за «певунью», но спешно одёргиваю руку — сразу применять нельзя, время действия короткое.

Аккуратно сползаю с животины, всё также всматриваясь в рощу. Ксафан шумно принюхивается, морды устремлены в разные стороны. Крадучись подхожу к дереву — псина предостерегающе рычит. Шикаю:

— Тихо, — испуганно бросаю взгляды. Пёс пристыжено склоняет головы к земле, в глазах столько плаксивого ужаса, что отворачиваюсь. Зверя понять можно — мы на чужой территории, причём откровенного зла. Беспощадного и лютого. Недаром сама Суккубус предупредила о кровожадности дочерей.

Цепляюсь за первый сук. Поджилки настолько трясутся, а сердце громыхает, что на миг перевожу дух. Откуда ждать нападения — хрен знает. Здесь всё провонялось гниющими трупами, а так как у страха глаза велики, да слух обострён, мерещится всякое даже на пустом месте. Подтягиваюсь, автоматически пересчитывая «коконы». Раз, два, три… четыре… пять… Странные мешки, очень похожие на спящих летучих мышей. Перебираюсь на другой сук. Подтягиваюсь выше, уже было заглядываю в дупло — в нём тускло поблескивает стеклянный бутылёк, — как по ходу замечаю ещё коконы. Шесть, семь, восемь… Невольно выискиваю ещё.

Твою мать! Это же Стриги!

А где девятая?..

Мысль так стремительно вылетает из головы, точно напуганная птица срывается с дерева. Ксафана опасливо рычит. Грозный лай, скоротечно переходит в жалобный скулёж. Не успеваю одёрнуть ладонь, — тянусь за «склянкой», — по телу пробегает молния боли. Острая, разящая в самое сердце, мгновенно парализующая до мозга. Свистит воздух, меня одновременно удушливо жалит на шее и в спине.

Перед газами проносятся звёзды… Образы расплываются. Ещё секунда — лечу вниз.

Будто мешок с картошкой ухаю на землю и вмиг оказываюсь пленённым по рукам и ногам тугими путами ловкого охотника. Звуки не издаются — на глотке плотно обосновалась удавка. В спину упирается чья-то нога.

— Сестрицы, — раздаётся надо мной протяжный, пискляво-охриплый голос, чем-то напоминающий звук скрипящего пенопласта по стеклу. — Гости пожаловали… — скрежет перерастает в мерзкий смех, леденящий кровь.

Силюсь поднять голову — жалкая попытка проваливается, но краем глаз замечаю, коконы на дереве шевелятся. То тут, то там распахиваются огромные кожаные крылья. Мерзкие чудовища срываются, словно жухлые листья с ветвей. За секунду оказываются на земле уже в более людском обличье. Шипят, задрав головы к небу. Совершены в своём истинном безобразии монстров и до жути пугающие в идеальном понимании — сверхзло. От юных дев до старых кляч — одна другой страшнее. Обезображенные лица, тела…

Одна — лысая, но это неединственный недостаток — вместо глаз зияют чёрные пустоты. У тощей настолько выделяются все кости, что кажется, вот-вот переломятся. Толстая неимоверно велика — при каждом движении плоть колышется словно многоярусное желе. У обрюзгшей кожа свисает как у шарпея, груди болтаются, чуть ли не до колен. Самая молодая людоедка — и та состоит из двух. Сиамские близнецы. Ещё одна — циклоповидная, приземистая «горилла» с руками до земли. Старшая — кособокий горбун.

Стриги-альбиносы с уродливыми телами, ослепляющими белизной и ужасающие кровавыми глазами, испепеляющими лютой ненавистью. Глядят то на меня, то на Ксафана.

— Он мой, — слышу знакомый голос охотницы надо мной. Миг — и остальные стриги уже возле пса. Окружают, неуклюже переваливаясь. Распахнутые пасти неестественно искажаются. Издают протяжные завывания и кривой волной вонзаются удлинившимися, будто шила, зубами в Ксафана, так нашпигованного короткими дротиками, что животина отдалённо напоминает дикобраза.

Заорать не получается. Видать, во мне парализующий яд. Давлюсь от натуги… От безысходности готов рокотать, но и этого не дано — даже немые хрипы тонут внутри. Беззвучные рыдания остаются при мне, но каждая слезинка прожигает дорожки, шрамирует и без того разбитое сердце. Рад только беспамятству — оно не заставляет себя долго ждать. Следом за новым ожогом, пробежавшим по затылку, приходит отключка.

* * *

Поднимаю веки ни с первой попытки. Лежу, уткнувшись лицом в землю. Тужусь пошевелиться — никак. Онемение не проходит, себя не ощущаю, меня точно изрядно опустошили от жизни. Мотнуть головой получается едва ли, а так хочется прогнать помутнение.

Когда, наконец, удаётся чуть повернуться и сфокусироваться, вновь зажмуриваюсь. Видеть жалобные глаза Ксафана, безвольной тушкой валяющегося неподалёку, к которому как пиявки присосались белотелые демонессы, — до жути неприятно. Будь проклят слух! Лучше бы его отбило, потому что по ушам режет аппетитное чавканье. Аж до тошноты, как назло застрявшей комом в горле, но сделать ничего не могу — сам ещё обездвижен.

В том, что нас заловили, словно нерадивых мышей в ловушку, виноват я. Понадеялся на свою прежнюю везучесть и силу — вот и получил. Ладно бы сам угодил, так ведь пса подставил. Валяюсь в стороне, в то время как Ксафана поедают Стриги. От собственной никчёмности разгорается ярость. Порываюсь разомкнуть руки и от радости чуть не вою — пальцы начинают двигаться, ощущаю покалывание. Освободиться бы от пут и разбить бутылёк. Совсем недавно он ладони «жёг», от страха и нетерпения я его чуть не раздавил, а теперь…

— Мм, — протягивает каркающим голосом совершенно лысая коротышка, — лакомые гости попались. — Шипя, со смаком облизывает окровавленную пасть раздвоенным как у змеи языком.

— Не переусердствуйте, сестрицы, — выпрямляется статная дочь Суккубус, которой до этого момента не видел. Она была бы красоткой, — подтянутая, высокая, длинноногая, — если бы не отсутствующая голова… Точнее, эта часть тела между ключицами, а вернее, меду округлыми полными грудями. — Это лакомство лечебное, заживляющее. Убивать нельзя. Сделает нас прекраснее, чем мы есть и тогда, возможно, мама нас полюбит, — последняя фраза слегка вводит в ступор. Удивительное дело, никогда бы не подумал, но каждому чудовищу хочется любви. Будто в подтверждение слов безглавой сестры, монстры на глазах преображаются в симпатичных девушек…

Быть того не может! Они питаются, чтобы стать прекрасней. Кхм, по сути, мало чем отличаются от земных женщин, за красоту готовых на любые безумства и зверства.

Что с них взять?!. Женщины!..

Шевелю головой — получается плохо, но подбородком чувствую что-то прохладное, гладкое, твёрдое, выпуклое… Камушек? Корень дуба? Робкая надежда свербит назойливей. Вновь раскрываю глаза и силюсь рассмотреть, во что утыкаюсь. Скашиваю взгляд, но тщетно. Подбородком через «не могу» подкатываю к носу. Носом придвигаю выше…

Бутылёк!

Чуть не давлюсь счастьем, из горла даже радостный клокот вырывается. Вот только, чем разбить? Обо что?.. Безрезультатно выискиваю любую твердь. Твою мать! Пробка вбита глубоко, подцепляю, как получается. Тяну — никак, зато под зубами мерзко хрустит, хотя по ушам бьют другие, куда более страшные звуки — довольное смакование, постанывания, урчания Стригов.

Что, если… Мысль сумасшедшая, шальная. Стекло никогда не ел, не грыз и даже на зубок не пробовал, но это единственный выход. Машинально сжимаю челюсти и раскусываю стекло — оно с веселым хрустом подаётся. Во рту сладость с привкусом металла. Сплёвываю, что осталось от бутылька и певуньи, хотя ещё некоторое время харкаюсь осколками. Заворожено смотрю на монстров, Ксафана. Секунды тянутся — упорно жду… Чего?.. Хрен знает. Бурной реакции. Визга, писка, любого звука, от которого всех скрючит, в том числе и меня, но нет ничего… Уже надежда тает, готов взреветь в голос.

Бл… Да что же делать?

Озаряет, точно обухом по голове: стекло!.. Чего валяться? На меня не смотрят, тело слушается всё лучше. Пора действовать самому. Извиваюсь, словно гусеница, по дурости упавшая на спину. На миг забываю о других — уж больно сложно гимнастическое упражнение, как вдруг поляну заполняет истошный многоголосый визг. Испуганно воздеваю глаза на Стригов и чуть мешкаю: некогда уродливые, а теперь уже симпатичные женщины, затыкая уши, катаются по земле. Лица искажены гримасами боли.

Сейчас бы их добить, но чем? Руками? Нет сил, а оружия на горизонте не маячит… От расстройства бы взвыть, да некогда.

О, чудо! Ксафан жив — его тоже плющит, правда, от чего, так и не понимаю.

Усиленно продолжаю извиваться. Долго, нудно, выворачивая суставы — кости хрустят, жилы скрипят, с глухим рыком, сквозь стиснутые зубы, будто прыжок на скакалке, умудряюсь связанные руки перетащить через ноги вперёд. Хрипя от натуги и боли, нащупываю стеклышко и методично избавляюсь от верёвок. Окровавленными пальцами отбрасываю путы и на неверных ногах поднимаюсь. Ощупываю себя. Выдёргиваю из затылка небольшой дротик и ещё один, еле дотянувшись до лопатки.

Дупло! «Дыхание Морфея» в дупле! Бросаю взгляд на угрюмое дерево. Как сомнамбула плетусь к нему — нужно добыть бутылёк, и даже цепляюсь за нижний сук, но также машинально разворачиваюсь, иду к Ксафану. Твою мать! Не могу его бросить. Заваливаюсь рядом, проверяю на вменяемость. С этим тяжело — пасти в пене, залитые кровью глаза навыкате, по телу раны от клыков чудовищ. Грудь вздымается едва ли — псина явно на последнем издыхании.

— Держись приятель! — цежу сквозь зубы, голосом смутно похожим на мой. Вновь поднимаюсь и лавирую мимо катающихся по земле визжащих Стригов, точно алкаш по дороге между ямами. На меня не смотрят, да куда им в таком состоянии? Из глаз бегут алые слёзы, из ушей, по ходу дела тоже, потому что по ладоням, которыми закрываются, текут багровые ручейки. Запинаясь, бегу к месту, где валялся. Ползая, выискиваю листок певуньи. Сложно, если учесть, что до этого валялся здесь, не задумываясь, понадобится ли растение в дальнейшем. И ко всему прочему, прибавляется нарастающий в голове всё сильнее звон. Такой пронзительный, что мозг медленно закипает.

Встряхиваю головой, прогоняя настойчивый звук, но он только усиливается. Чёрт! Вот умопомрачение и до меня добирается.

Нужно спешить!

Поднимаюсь и на заплетающихся ногах бегу к Ксафану. Если скормить лист псу, ему полегчает, но тогда время вообще не будет. Стриги очухаются, и нам несдобровать. Остаётся надеяться, что животина из-за наркотика придёт в себя раньше. В голове уже колокольный набат. Так и хочется зажать уши, чтобы не слышать «бом-бомов». Словно подкошенный падаю рядом с мордами на колени. Зверь обездвижен.

Нет… Нет. Нет!

От ужаса немею. Рьяно мотаю головой, возвращаясь к реальности. Не дам сдохнуть Ксафану куском мяса! Ну уж нет!

Сделаю всё, что могу, даже если это мне будет стоить жизни!

Так, Ксафан жевать не сможет. «На автомате» саднящими пальцами запихиваю лист в рот. Механически разжёвываю, хрустя грязью, и выплёвываю на ладонь. Пальцами подхватываю часть и на силу запихиваю ближайшей голове в пасть: стараюсь намазать язык, как можно глубже к горлу — хоть сглатывающий рефлекс, может, сработает. Методично проделываю тоже с остальными.

Жду… мучительно долго, если учесть обстоятельства, в которых нахожусь.

Ощущаю облегчение, бой в мозге сменяется на звон, а вскоре вообще стихает. Я пожевал — мне легчает… Утыкаюсь лбом в лоб одной из морд:

— Прошу, не умирай… — удушливо молю не то хрипом, не то гортанным клокотом, на сердце сжимаются невидимые ледяные щупальца. — Прошу… — заклинаю с чувством.

Точно получив разряд тока, голова пса дёргается, кровавые глаза распахиваются, ловя меня на прицел обезумевшего, ничего не понимающего взгляда. Отшатываюсь. Каждая морда поочередно поднимается, смачно чихает волной. Отползаю, через силу поднимаюсь. Ксафан, также пошатываясь, воздевает себя на лапы — правда, получается ни с первой попытки. Шагает, вновь падает, опять встаёт…

Взгляд осмысливается, смягчается. Пёс коротко скулит, мотает головами.

Нервно оглядываюсь — Стриги больше не визжат, но ещё извиваются, корчась в болезненных судорогах. Чёрт! Время на исходе. Бегу к дереву. Забираюсь наверх. Вытаскиваю из дупла бутылёк. Чуть больше предыдущего, округлей, внутри голубо-серебристый не то дым, не то свет. Пробка забита так глубоко, что единственный способ открыть — тоже разбить. Жаль, верёвочки нет. Бережно стискиваю в кулаке, спрыгиваю на землю и зову Ксафана, уже вылизывающего себя:

— Давай, малыш, не тормози! — голос предательски хрипит, дрожит. Ноги подламывают, но упорно бреду прочь. Рядом тяжело сопит Ксафан. Сейчас на него не взобраться — пёс и так без сил.

В прострации, наугад продираюсь через густые ветви дубов, как назло, уплотнивших ряды. Пару раз теряюсь в реальности, но каждый раз открывая глаза, понимаю, что двигаюсь. Недалеко слышу хрипы зверя. Рваные, шумные. Ксафан не отстаёт — молодец. Видать, понимает: упадёт — и мне и ему — конец!

Запинаюсь, судорожно хватаюсь за ближайший сук, но завалиться не даёт грубоватый хват, весьма болезненно сомкнувшийся на плече. Взвыть не успеваю, точнее, звук застревает в глотке. Ускользающим сознанием улавливаю: одна из голов Ксафана меня в раз закидывает на свою мохнатую спину. Непослушными руками обхватываю спасителя и прижимаюсь к шее, вновь проваливаясь в небытие.

В кромешный Ад возвращает истошный визг, настигающий с устрашающей скоростью. Позади трещат деревья, нарастает гул, вибрирует земля.

Ксафан нет-нет, да и запинается, нещадно хрипит от усталости, с пастей срывается желтоватая пена.

Над деревьями пролетает крылатая тень, животина успевает схорониться под густой кроной ближайшего дерева. Чуть отдышавшись, мчится дальше. Крики неумолимо приближаются, стриги наступают на пятки. Молюсь про себя, нервно оглядываюсь — тёмные пятна-преследователи мелькают между, как назло, проредивших дубов. Всё чаще попадаются голые поляны, а пса заносит с той же периодичностью. Уже хорошо различаю охотниц.

— Крепись, малыш. Ты у меня лучший, — подбадриваю с жаром, трепля ближайшую голову, и обречённо кошусь назад. Ужасаюсь нечеловеческой скорости демонесс, гибкости и изворотливости. В руках поблескивают длинные духовые трубки, на ляжке каждой из сестёр чехол-кобура. Стреляют на бегу, но нам с Ксафаном везёт — дротики пролетают рядом, ни разу не зацепив. Зверь интуитивно уворачивается, юркает из стороны в сторону, спасая нас от очередного свистящего града. Сам не отстреливается — у него тоже силы на исходе, а плевание огнём, полагаю, отнимет последние.

Уже вижу окончание леса — шестого круга, и начало седьмого. Деревья расступаются, открывая голую каменистую равнину, сужающуюся до извилистой «змеи», но не успеваю порадоваться — в предплечье впивается острие. Миг — и ещё одно вонзается в бедро. Молния боли проносится от макушки до мизинцев ног. Наступает знакомое чувство онемения — безвольной тушкой утыкаюсь в шею Ксафана. Лишь вожу беспомощно глазами, с тоской рассматривая тёмные пласты суровой горной породы, и жадно прислушиваюсь к летящим звукам — под лапами пса хрустят камушки. А ещё… совсем рядом демонессы. Настигают, будто загонщики дичь: эгегекают, повизгивают. Злобный крик:

— Добей тварей! — остаётся позади, переходя в досадующий плач-рык: — Не-е-ет!

Мы стремительно вырываемся на широкое каменное плато и, не сбавляя темпа, удаляемся от дубовой рощи. Не успеваю выдохнуть: оторвались, прошли! — обрушивается новый дождь из дротиков. Пёс, жалобно взвыв, запинается. Одна голова обездвижено свисает. Его нещадно ведёт, лапы подламываются, и так, не одолев крутого подъёма, острием уходящего вдаль, летим в непонятно откуда взявшуюся пустоту…

Желудок прилипает к глотке, кишки стягивают в тугой узел. Прощаюсь с жизнью, ищу слова приветствия смерти — ухаю вместе с Ксафаном на твердь. Обездвиженным куском плоти скатываюсь на землю — кости возмущено хрустят, из горла вылетает болезненный ох. Одинокий скулёж пса, сорвавшийся на выдохе, робким эхом отражается от каменных стен и умолкает. Зверь шумно хрипит, но не двигается. Что с ним? Даже не могу сказать — не вижу. Мы в полной темноте. Ощупать тоже не в состоянии — снова парализован.

В отчаянье закрываю глаза и проваливаюсь во мрак.