Глава 20

Управляю Ксафаном умело. Навыки обрёл за время путешествия, даже несмотря на то, что часто был парализованным, учился, так сказать, на ходу. Каменистые заснеженные высоты сменяются равниной и вечными ледниками.

Стигия! Царство вечных ледников и холода. На озере Коцит вместо гор — белые глыбы, в них заточены грешники. Сотни, тысячи, миллионы…

Пса заносит на поворотах, толстые лапы скользят, будто по катку и только острые когти спасают — работают тормозами, оставляя после себя длинные борозды. Редко прошу остановиться. Соскакиваю и спешно осматриваю замёрзших. Ксафан, тем временем, понюхав тряпицу, которую я сберегал всё это время под крышкой ловушки-часов, — юрко оббегает глыбу за глыбой. И также раз за разом, возвращаясь, даёт понять: здесь Листаты нет.

Сажусь на него верхом, мы вновь продолжаем путь. Чем ближе к эпицентру, тем гуще масса грешников. Всматриваюсь в застывшие лица — бледные, со стеклянными глазами, синюшными губами.

Дёргаю загривок крайней головы, побуждая свернуть, но пёс упрямо несётся вперёд. Настаиваю — Ксафан, коротко рыкнув, сворачивает в противоположную сторону. Доверяю чутью зверя, прижимаюсь к толстой шее — бег ускоряется, ледяные порывы ветра нещадно стегают по лицу. Пальцы замерзают, сердце тоскливо отбивает замедленный ритм. Моя плоть остывает и даже жар Ксафана не спасает.

На бешеной скорости животина ловко лавирует между Адских айсбергов, пока со скрежетом когтей, нас не заносит — пёс виляет к самому огромному куску льда. Радостно нарезает круги и возбуждённо тявкает, оповещая: погляди здесь!

Соскакиваю. Ксафан принимается усердно шкрябать лёд возле белокурой женщины лет тридцати пяти, похороненной в вечной мерзлоте, как и остальные, головой вниз. Миловидной, чуть полноватой. В длинном светлом платье, перехваченном кожаным ремешком на поясе. Приближаюсь, всматриваясь в наряд — у широкого подола хитона оторван кусок. Ничего себе?! Восхищённо оглядываюсь на пса:

— Молодец, приятель! — хлопаю по каждой из голов. Ксафан восторженно рычит, подставляясь с прикрытыми от удовольствия глазами. — Ты бы огнём пульнул, — киваю на глыбу, — и долго выковыривать не придётся.

Пёс, ни секунды немедля, уже привычной манерой, метает янтарный плевок. Ого! Растапливает большую часть льда, в который заключена Листата. Подскакиваю к женщине, оттаявшей сверху, — то есть, ногами, — и подстраховываю. Убедившись, что мерзлота ещё удерживает грешницу со спины — несмело отпускаю. Падаю на колени и, обдирая пальцы до крови, старательно отковыриваю подтаявший лёд. С каждым гребком он острее стекла — впивается в потрескавшуюся кожу, обжигая до онемения, мгновенно окрашивается алым. Не унимаюсь, откапываю голову Листата с большим рвением, даже дыхание сбивается, застывшая плоть разгорячается, сердце бьётся мощнее. Рвано глотаю воздух, лёгкие болезненно цепляют рёбра. Ксафан нетерпеливо тявкает: бросаю застеленный потом взгляд. Чего дружку нужно?

Пёс скалится, бережно хватает меня за ногу и оттаскивает. Пару языков прогуливаются по моим искалеченным рукам. Пока очухиваюсь, в прыжок оказывается рядом с Листатой. Скоро работает когтистыми лапами, а изредка прикладывается зубами — глыба наскоро разгребается.

Пальцы заживают на глазах, обтираю снегом от застывшей крови, не упуская из вида Ксафана и женщину. Помощь — замечательно, но животина не совсем аккуратная, еще убьёт, спасая, а мне потом мучиться. Совесть заест. Поднимаюсь и, когда остаётся откопать совсем немного, зову:

— Дружок, всё! Оставь! Дальше я сам.

Ксафан послушно отступает, на мордах написано ожидание. Чешу за ушами самых проворных голов:

— Молодец, брат! Чтобы я без тебя делал? — Пёс смотрит с таким обожанием и преданностью, что не удерживаюсь — утыкаюсь носом в крупный, влажный, черный нос, одной из морд, которую до этого момента обделил лаской за неимением большего количества рук и цокаю: — Правильно. Сдох бы! Ты — мой герой…

Ксафан восторженно тявкает недружным хором и принимается меня облизывать.

— Фу, прекрати! — отрезаю незлобиво, ступаю к Листате. Несколькими мощными, гребками освобождаю ото льда светлую косу, змеёй свернувшуюся внизу под головой грешницы, проверяю на обледенелость уши — не хотелось бы лишить даже таких мелких частей тела. Поднимаюсь, чуть придерживая подол хитона, так и норовящий упасть вниз. Бережно очищаю хрупкие ступни, тяну женщину на себя — благо поддаётся легко. Спешно укладываю на землю. Глубоко втягиваю воздух, и одновременно зажав нос Листате, приникаю к её безжизненным губам, вдыхая глоток жизни. Повторяю несколько раз. Слушаю: появился ли бой сердца. Вновь делюсь кислородом.

— Ну же, — завожусь встревожено. Несильно, но резко надавливаю на грудную клетку, задавая ритм главной мышце. Опять дышу рот в рот и как заведённый побуждаю сердце ожить. Раз за разом, раз за разом… Уже голова идёт кругом, сам едва не теряю сознание. Чуть не ору от безысходности, стискиваю кулаки, зубы до скрипа.

Ксафан скулит, метаю на него полный негодования и раздражения взгляд. Пёс смотрит жалостливо, водит всеми кровавыми глазами от меня до женщины. Ползёт, точно нашкодил, и пытается подлизаться. Оказывает рядом. Проворный язык средних голов успевает лизнуть моё лицо. Две другие занимаются Листатой. Одна врачует, а другая легла на живот, словно на подушку. Несколько минут наблюдаю за картиной и когда Ксафан отрывается от лечения и утыкается мордами в лапы, делаю ещё пару попыток вдохнуть жизнь в грешницу. Злясь собственной никчёмности, в отчаянье ударяю ладонью по её груди.

Глаза, синее моря, распахиваются, будто долбанул разрядом молнии. Листата прогибается дугой и кашлем выплёвывает чуть воды с небольшим кусочком льда. От счастья готов заорать, но эмоции притупляю — сгребаю грешницу в объятия и грубовато натираю окоченевшими руками. Щеки и губы женщины наливаются скромным румянцем. Кожа с зеленовато-синеватого оттенка меняется до молочного, а местами и красноватого. Листата принимается часто-часто клацать зубами:

— К… т… о… в… ы… — плохо, но слова разбираю. Везёт, что в Раю и Аду — общий язык, нет разграничений как на Земле.

— Меня зовут Зепар, — чеканю твёрдо. — Я обещал Барбатосу вас найти.

— М… у… ж… — ещё шире открывает глаза Листата.

— Ксафан вас доставит к нему, — киваю на животину, всё также лежащую на льду и уместившую четыре морды на толстые лапы. Свищу, подзывая друга. Пёс торопливо вскакивает и в прыжок оказывается рядом.

— Приятель, — подмигиваю Ксафану, — ты уж помоги Листате добраться до Барбатоса без приключений.

Зверь дружелюбно тявкает, поддевает меня поочередно всеми головами.

— Нет, я с вами не могу, — почему-то уверен, что животина просит ехать с ними и даже уверяет, что спокойно довезёт обоих. — Мне нужно… к дьяволу!

М-да, кто бы мог похвастаться, что добровольно посылает себя к дьяволу и ко всему прочему, с таким упорством к нему идёт? Редкостный идиот! Такой как я!

Ксафан ворчливо скулит, а средние морды негодующе скалятся. В пламенных глазах столько обиды и негодования, что сердце от обуявшего непонятного чувства отзывается острой болью, точно по нему царапают длинными когтями. Спешу оправдаться:

— Дружок, спасибо за помощь, но наши пути расходятся. Ты, хоть и не пленник кругов, как стражи, но житель Баатора. Тебе его покидать нельзя — господин разъяриться, и тогда наказания не миновать. А мне, кровь из носу, надо спасти Витку!

Пёс строит такую гримасу, что невольно смаргиваю резь в глазах. Непонимающе притрагиваюсь к щеке, и некоторое время недоуменно рассматриваю прозрачную каплю на собственных пальцах. Это слеза?.. Нет… Неверующе мотаю головой. Я не умею плакать. Человеческие слабости не для меня!.. Никогда не испытывал такого жжения на лице, в груди.

Пробую на вкус — солёная! Твою мать! Я реву?!. Чего не хватает! Гневно скриплю зубами, рывком поднимаю на руки Листату, ещё недоуменно хлопающую ресницами. Усаживаю на Ксафана:

— Спа-си-бо, — клацает зубами женщина и обхватывает себя за плечи.

Угрюмо киваю и решительно отворачиваюсь:

— Дружок, тебе пора! — отрезаю грубее, чем хочу, но извиняться не намерен — так будет правильней. Иду прочь, а ноги предательски дрожат. Дьявольщина — я трясусь. Меня знобит не на шутку. Быть не может, что испытываю людские эмоции. Просто ослаб, нездоровится, ведь чёрт его знает сколько раз висел на грани смерти — ни ел, ни пил… Если бы не Ксафан — гнил бы давно в пустыне.

Я — тварь неблагодарная! Захожусь гневом на себя и распоясавшуюся, разнежившуюся душу. А-а-а… Долбанное существование!

Я не болею! Никогда! Пустые, лживые оправдания.

Позади раздаётся яростное сопение. Кожи касается жаркая волна — Ксафан обиженно дышит в затылок. Останавливаюсь, признаться тошно, но боюсь оглянуться — ведь если увижу полные мольбы глаза пса, зареву как баба.

— Пошёл вон! — ору в бешенстве, сжимая кулаки до хруста. Жалостливый тихий-тихий скулёж обрывается. Боль проносится со скоростью пули и резко отпускает, а точнее, настолько пронизывает тело и впитывается в каждую частичку, что становится родной и пожизненной. Слышу удаляющиеся стремительные шорохи от лап пса. Убегает…

С надломом глотаю воздух, пару секунд прихожу в себя и, ни хрена толком не видя, из-за едкой влаги на глазах, мчусь, что есть сил, дальше.