Глава 24

Мне легко, мирно. Воспаряю, будто пёрышко, подхваченное робким ветерком. С удивлением взираю на собственное тело, откинувшееся на кресле возле Витки; Иоллу с зарёванными глазами. Она уже готовит аппарат для реанимации. Силюсь притронуться, успокоить, но меня утягивает вверх невидимая сила. Вскидываю голову — во мраке виднеется крошечная светящаяся точка. Красивая, манящая, загадочная.

Резко торможу! Не-е-ет, она мне не нужна! Испуганно машу руками, и порываюсь замедлить притяжение. Неуверен, но, кажется, получается — будто нерадивый гребец-самоучка всеми силами плыву прочь от света. Дико озираюсь в полном сумраке: а куда двигаться? Кто бы знал!..

Вновь зажмуриваюсь и заставляю прислушаться к внутреннему голосу — только он может подсказать, в какую сторону держать путь. Возможно ли такое, но, вроде как, слышу тихий-тихий, робкий удар сердца. Словно где-то далеко трепыхнулось… из последних сил. Распахиваю веки и понимаю — меня неумолимо несёт в воздушной воронке. Уже теряю далёкое очертание комнаты: глаза вылезают из орбит, но стремительно отпускает. Обрушиваюсь в пустоту, точно камень, брошенный в тёмный колодец. На миг теряю сознание и прихожу в себя, когда ухаю на твердь. Встряхиваю головой, прогоняя помутнение, и на секунду оторопеваю — боли нет… Да и вообще, себя не чувствую! Это неплохо, но странно.

Тела-то не ощущаю, а вот душа… Она также — в огне и смятении. Спешно вскакиваю, пристально всматриваюсь в местность.

Странно! Меня окружает кромешный мрак! Вроде как должен был попасть в межпространство. Предполагал: та же Земля. Дома, улицы, города, страны, реки, деревья, люди, вот только ты — невидимый для смертных. Бродишь бестелесным привидением и пытаешься с кем-нибудь контакт наладить.

Контакт! Точно. Я пришёл, чтобы наладить контакт, только не с живым человеком, а душой… Ивакиной!

— Ви-и-ит! — кричу в никуда, повышая голос. — Ви-и-итка-а! — сложив руки рупором, кружусь на месте. Замираю, отчаянно прислушиваясь к тишине: кажется, или нет? Безмолвие — гнусное, выводящее из себя пугающим беззвучием. Висит так зловещее в «нигде», что имеет лишь одно название «ничто».

Вздрагиваю, словно от разряда тока. Опять раздаётся удалённый, едва слышный перестук, как несмелый сердечный ритм. Получив неощутимый пинок, наращивая скорость, неуверенно иду в ту сторону, откуда прозвучал.

Бегу… Сумрак рассеивается. Мчусь, на пределе сил по серой пустоши. Под ногами шуршит не то песок, не то пепел. Чуть взвивается облачками позади. Откуда он?.. Что значит?..

Мысль теряю — вдалеке вижу хрупкую фигуру.

Ивакина!.. Это она! Витку узнаю в любой толпе. От счастья задыхаюсь, душа блаженно трепещет.

— Витка! — ору со всей мочи. Несусь, перегоняя робкое эхо. Ивакина не реагирует. Стоит будто потерянный ребёнок. — Вит… — невольно умолкаю.

Почему не реагирует? Не оборачивается? Это ведь она! Джинсы, куртка — в которых… умерла. Тёмные волосы прибраны в плотную косу.

Уже глазами отсчитываю последние метры. Останавливаюсь возле неё так резко, точно налетаю на стену:

— Витка, это я… — выдыхаю шумно, но звучит оправданием.

Ивакина не шевелится. Осторожно касаюсь плеча — ноль внимания. Обхожу и ловлю взгляд пронзительно голубых глаз, когда-то давным-давно повергших меня в омут небывалой, абсолютно чуждой демону страсти. Только сейчас смотрит беспристрастно, отчуждённо, словно за это время лишается эмоций и даже больше — забывает кто я.

— Вит, — охрипло протягиваю с упавшим сердцем. — Прости, что долго…

— Долго? — отзывается глухим эхом Ивакина, явно не понимая, о чём говорю. Взгляд на миг проясняется и вновь становится отстранённым: — О-о-о, нам пора! — тихо-тихо кивает, будто своим мыслям.

— Да, пора, — осторожничаю. Неприятный осадок щекочет нервы, щурюсь: — А ты о чём? — подозрительно уточняю.

— Демон пришёл за моей душой! — поясняет смиренно Витка. — Я её тебе завещала!

Нервный вздох застревает в груди, опускается в живот тяжёлым комом, сжимается тугим узлом. В огромных глазах Ивакиной опять появляется осмысленность, но чувств в голосе, как и прежде, не слышится — льётся безжизненно:

— Я готова. Забирай, — даже чуть склоняет голову, словно готова к казни.

Гляжу сердито, гневно пыхчу, ответить… нечего, да и язык точно отсыхает.

Секунды тянутся часами. Витка поднимает на меня грустные глаза:

— Чего ждёшь? — смиренно интересуется, без особого энтузиазма. — Мне надо что-то сделать?..

Твою мать! От негодования и злости так сильно стискиваю зубы, что даже слышу скрежет. Почему Витка, будто безропотный кролик?

— Ты мне не нужна! — рык срывается с плотно сжатых губ против воли.

— О-о-о, — Ивакина шарахается, словно получает несильную оплеуху. На бледном лице мелькает подобие огорчения. — Да, забыла, прости, — сокрушаясь, монотонно бубнит. — Я же тебе не нужна… — последнее слово обрывается — Ивакина рассеивается серым пеплом, неспешно оседающим на землю. Застываю, не веря себе. Не дышу — точно под дых врезают. Позволяю рваный глоток… недоуменно оглядываюсь:

— Ви-и-и-ит, — взываю с надеждой. — Ты неправильно поняла! — перехожу на крик в никуда. Кручусь потерянно. Не сдерживаю грозный рокот, с надрывом связок: — А-а-а… — отчаянно сжимаю кулаки до побелевших костяшек и лёгкого хруста. Я в панике, растерянности, ужасе. Срываюсь, будто подгоняемый жалящей плетью — вновь бегу, как и прежде, не зная куда. Просто мчусь, потому что никогда не испытывал столько боли разом и с такой силой. Будто накапливалась веками и только сейчас обрушилась. Она не нужна… Лишняя… Мешающая… Бестолковая… Пустая…

«Твою мать!» — ору в сердцах. Господин прав. Теперь познаю наивысшее наказание — быть человеком! Это страшнее, чем изгнание из Ада, потеря сил теникрылых, части поглощённых душ и прочего несущественного и мелкого. Только человеку приходится выносить все тягости жизни; изо дня в день подвергаться искушениям; испытывать то, что не дано ни ангелам, ни демонам. Это одновременно и прекрасно, и чудовищно. Благодать господня — его проклятие! И теперь, я по собственной воле раб…

Что ж… так тому и быть! Заслужил — получу! Буду бежать, пока не рухну. Плевать на всё! Вокруг беспросветная серость и пепел… Он везде. Клубится под ногами, вздымается небольшими облаками.

Чёрт возьми! Едва не падаю от осознания столь явного: пепел — это надежды… Виткины надежды! Вот в чём дело! Ивакина создаёт свою реальность и пребывает в ней. Мается в межпространстве, и пока оно — хуже не бывает!

* * *

Запинаюсь и, еле удержав равновесие, настороженно оглядываюсь. Где я? Окружающая действительность кардинально сменяется. Какие-то руины… Невысокие, песочно-глиняные. В лицо бьёт сильный, мерзкий ветер. Морщусь от хлестких порывов, но продолжаю бежать.

Угрюмость небес, бескрайная пасмурность, бесконечный город-призрак. Лавирую между обрушенными стенами и на миг застываю, вслушиваюсь в тихий женский напев. Слов не разбираю, но мелодия ласковая, протяжная, очень похожая на колыбельную.

Иду на голос. Ступаю осторожно, чтобы, не дай бог, не спугнуть певицу. Огибаю очередной завал и замираю напротив Ивакиной. Она, прислонившись к глиняной стене и обхватив плечи руками, сидит на земле. Покачивается в такт мотиву, который сама же напевает. Взгляд отчуждённый, на лице ни эмоции. Переминаюсь с ноги на ногу, но Витка меня будто не видит. Игнорирует?..

Вновь закипаю от негодования, но старательно усмиряю злость.

— Вит, не убегай, — чуть слышно нарушаю молчание. Шагаю ближе, и тотчас застываю под прицелом ледяных глаз. — Знаю, обидел… — суматошно придумываю, что сказать дальше. — Не горячись, дай объяснить, — снова осекаюсь. — Когда говорил: ты не нужна, имел ввиду совсем другое, — правда даётся очень сложно. Теперь на собственной шкуре могу честно ответить: рожаю в муках! Особенно, если учесть, что Витка совсем не меняется в лице. То ли ей действительно наплевать, а это весьма болезненно для моего самолюбия. То ли ярится настолько, что придётся долго убеждать в искренности своих намерений, а к этому, мягко выражаясь, не готов. — Я хочу тебя вернуть! — сурово подытоживаю.

— И это всё? — безжизненно озадачивает Ивакиной.

— Да, — осторожничаю, чуть сощурив глаза.

— Зачем? — наконец на лице Витки хоть что-то отражается — непонимание. — Мне и здесь хорошо…

Проглатываю ругательство, скриплю зубами:

— Ты принадлежишь мне! — напоминаю злобно.

— Зепар, — неопределённо качает головой Ивакина, — ты меня достал. Нужна, не нужна… Верну, не возьму! Определись, и я безропотно сделаю, что прикажешь!

Секунду молчу, оглушённый неощутимой оплеухой.

— Без-ропотно?.. — едва не выплёвываю, повторяя мерзкое слово.

Витка смиренно кивает, хотя жест больше смахивает на безмерную усталость от назойливого кавалера.

— Ивакина! — рокочу недобро, но контролировать себя уже не получается. — Мне не нужна твоя бестелесная душа — не приму! Хочу тебя… — шумно выдыхаю. Правда, не уверен, что это необходимо в межпространстве. — Всю… — добавляю вкрадчиво и доходчиво поясняю: — Не во мне, а рядом…

— Рядом с тобой места нет! — умершим голосом отзывается Ивакина. — Ты — циничный демон, незнающий любви. Да какой любви?!. - переходит на недоумённый шёпот. — Ни одного человеческого чувства, ради которого стоило бы вернуться с тобой на Землю. Не-е-ет. Не пойду… — с каждым словом покачивает головой всё сильнее.

— Что значит, не пойду? — озадачиваюсь на миг. — Ты — моя!.. — затыкаюсь от хлесткого взгляда холодных глаз Ивакиной. Накатывает стыд, совесть предательски шуршит: «Засунь непомерное эго в одно место! Эту женщину так не вернуть!» Но привычная сущность демона тоже не уступает: «Чёрт возьми, я ведь прошёл Ад и Рай, чтобы найти девчонку, а она артачится?!»: — Ви-и-ит, — рычу и тотчас умолкаю — Ивакина вмиг окаменевает. Также стремительно испещряется и осыпается, точно хрупкая статуэтка под напором ветра, оставив на своём месте лишь гору песка. Какое-то время пребываю в прострации. Смотрю неверующе. Бл… Да что происходит?!. От разрывающего гнева, пинаю, что есть мочи стену, к которой прислонялась Витка — песок с глиной разлетаются желтоватым фейерверком.