Глава 27

Стискиваю кулаки в бессильной злобе. Вскакиваю и быстрым шагом иду прочь. Только сейчас замечаю, что в лесу нет ни щебета птиц, ни стрекотания кузнечиков, даже хруста и треска веток — зверьё не шныряет. Странно. Ивакина лишила жизни природу. Деревья уподобила мёртвым: сухие, безлиственные, почерневшие. Голые стволы уходят грозными остриями в хмурые небеса.

Тропинка заметно расширяется, круто сворачивает. Резко выхожу на широченную поляну. По периметру высится кирпичный забор, скрывающий каменный дом — его крыша виднеется едва ли. Бегу вдоль, ища вход. Делаю круг и останавливаюсь — дверей нет. Вновь мчусь, но торможу так, будто налетаю на стену возле раскидистого дерева. Его нижние ветви упираются в забор, а верхние нагло заглядывают за него. Забираюсь на ребро ограды. Внизу мелкая трава, в палисаднике одинокий куст с увядшим бутоном розы: он даже не успел полностью раскрыться. На грядке, чуть дальше, раскинулись ряды клубники. Ставни дома заколочены, и, ко всему прочему, на окнах толстые металлические решётки. На массивной двери — увесистый замок.

Спрыгиваю… но земля всё удаляется, очертания травы стираются — лечу в пустоту. От страха леденеет кровь, сердце замедляет бег. Приближаюсь к белому свету. Он стремительно разрастается. Готовлюсь столкнуться или ворваться в «нечто», внутренне сжимаюсь… Бах! Сижу за деревянным столом, передо мной груда пепла.

Некоторое время судорожно дышу, приходя в себя.

— Познакомься… — звучит так громко, словно я погрузился в могильную тишину, а Ивакина решила напугать внезапностью. Нервно оборачиваюсь. Витка в скромном сером платьице чуть ниже колена; небольшими рукавами и округлой горловиной. Из-за спины выглядывает девочка лет пяти. Крепко держит Ивакину за руку, другой нервно теребит подол белоснежного платья в рюшках и бантиках. Ноги перекрещены, лакированные туфли забавно совмещены носками. Миниатюрная, с чёрными, как смоль, вьющимися волосами и бескрайне голубыми глазами в обрамлении длиннющих ресниц. Алые губы сжаты.

Непонимающе смотрю на Витку… Как девчушка на неё похожа. Смутная догадка не успевает оформиться в чёткую мысль — Ивакина кивает на крошку:

— Зепар, — обращается с надломом, — это — Мила. — Секунду молчит, сверля пристальным взглядом, точно обдумывая: стоит ли говорить дальше: — Твоя… наша дочь, — выдавливает подрагивающим голосом.

Изумленно смотрю на Милу… на Витку… опять на девочку. Хмурюсь. Ивакина поглаживает дочь по голове:

— Не бойся, моя хорошая, это твой папа.

Малышка недоверчиво переводит взгляд с меня на Ивакину. В глазах испуг и нерешительность.

Всегда знал, что Витка умеет шокировать, но сейчас — это слово не подходит. Мелко, незначительно, не раскрывает полного ощущения и состояния, в котором прибываю. Оцепенение ледяным хватом сковывает глотку, конечности, внутренности. Сердце вообще забывает о биение. Да кому оно на хрен нужно… это биение? Дыхание туда же — изображаю втягивание, выдувание воздуха по нелепой привычке, но сейчас даже не обращаю внимания, что затаиваюсь. У меня есть дочь?.. Жадно уставляюсь на двух красавиц, сейчас для меня таких далёких, но таких безгранично важных — будто сосредоточение жизни. Нет… нет… не-е-ет.

Были…

Тело мне не принадлежит — хочу встать, не получается. Точно примёрз к скамье. Порываюсь сказать хоть слово, но с губ срывается лишь неразборчивый хрип. Ком не желает уходить — прокашливаюсь, сглатываю:

— При… вет! — умудряюсь издать звук, отдалённо напоминающий приветствие. Обращаюсь к девочке, но она лишь прячется сильнее за Ивакину. Вскидываю глаза — Витка смягчается, губ касается чуть заметная улыбка:

— Мила приготовила тебе рисунок, — огорошивает значимо. Стремительно перевожу взгляд опять на девочку. Ивакина подталкивает малютку ко мне: — Не бойся. Покажи папе. Он будет очень рад.

Мила рьяно качает головой, глаза ещё больше распахиваются от ужаса.

Душа разрывается от невыносимой боли. Дочь?!. Дочь!.. Дочь… Я убил её… Она меня ненавидит!

Ивакина присаживается на корточки рядом с Милой. Тормошит за щеку:

— Трусишка! Папа так ждёт подарка, а ты испугалась. — Нежно одаривает дождём поцелуев крошечное личико.

Глотаю внутренние слёзы. Ивакина, хотела или нет, полоснула невыносимо болезненным оружием. Прощу ли я себя? Нет! Никогда… Это останется на века. Боль притупится, но помнить, что натворил, буду всегда.

— Давай вместе, — подмигивает Витка Миле и дочка, прикусив губу, — как постоянно делает её мама, — кивает. Чёрные волосы тяжёлыми волнами качаются в такт. Вытаскивает из-за пазухи смятый лист бумаги. Хватает Витку за руку и нерешительно шагает ко мне. Протягивает. Тоненькие пальчики, сжимающие подарок, дрожат.

Несмело забираю.

Твою мать! Собственные руки трясутся, будто охвачены лихорадкой. Справляюсь с мандражом, открываю подарок ни с первой попытки и, который раз проглатываю стон.

Рисунок карандашный, но оттого не менее ценный, красивый. Корявый домик с треугольной крышей, окна распахнуты настежь. Пару облачков-барашков. Лучистое солнышко с улыбкой, хотя больше смахивает на одурманенного ёжика. Клумбы с цветами. Рядом три человечка. Самый крупный, нетрудно догадаться — папа. Чуть ниже и тоньше — мама, даже туфли с каблуками обозначены. И самая маленькая фигурка посередине — девочка, держит обоих взрослых за руки. У неё, у единственной, лишь контур лица — нет ни глаз, ни носа, ни губ…

Очертания расплываются. В груди нестерпимо жжёт, сердце выдаёт предательский бой. Странно, с чего-то режет глаза. Неверной ладонью смахиваю едкую влагу, обвожу комнату взглядом — Витки и Милы нет.

Хорошо! Не видят слабость. Складываю листок и прячу в карман спортивных брюк. Вылезаю из-за стола.

— Я понял! — рычу в никуда, но глухое эхо быстро умолкает. — Ты меня решила наказать! Согласен. Виновен. Бей побольнее. Заслужил! Но не мечтай, что отступлюсь. Я ломал, куда более крепких противников. Нам быть вместе, несмотря ни на что, ни на кого! А с душой и грехами своими жить мне! Уж поверь, я сделаю это! Давно так живу… Я — тварь бессердечная с многовековым опытом, тебе меня не сломать, не сбить с пути…

В ответ обволакивает тишиной, словно липкой паутиной. Зло мотаю головой и ступаю к двери, намереваясь исследовать комнаты. 152e1bc

— Родители тоже здесь, — раздаётся за спиной. Резко оборачиваюсь:

— И? Натравишь их на меня? — закипаю не на шутку. — Будете втроём вспоминать, что я творил? — С минуту молчу. Чтобы ещё вменить Ивакиной для оправдания себя же. Кем бы я ни был, всё равно жажду заполучить божественный дар в своё распоряжение. — Вперёд! — продолжаю нападки. — Я готов, — вскидываю руку. — Поболтаем, вспомним старое. Обсудим настоящее. Помечтаем о будущем! — ёрничаю, скрипя зубами и одаривая Ивакину убийственными взглядами. — Охренительно большая, дружная семейка в сборе! Айда, чаепитие закатим?..

— Не беснуйся, — морщится Витка с потухшими глазами. Нервно облизывает губы: — Родители счастливы. Не хотят возвращаться, и они правы — им нет места нигде, кроме как в межпространстве. Ад, Рай, Земля — их там достанут, а здесь спокойно. Со временем боль утихает, переживания усмиряются, страхи отступают…

— Здесь! Нет! Жизни!.. — чеканю каждое слово, будто выбиваю металлическими набойками ритм.

— Зачем она мне? Если вернусь, ждёт только жестокая правда, пустота и боль, ведь всё, что было дорого — бросила к твоим ногам.

— Там буду я! — понимаю, как глупо и эгоистично звучит, но это самый веский аргумент, из имеющихся.

— Считаешь, это равнозначно? — моментально заводится Ивакина. На лицо набегает мрак. Глаза зло сверкают, рот искажается брезгливым оскалом: — Родители, Вадим, Сергей, Сашиэль, Мила с моей стороны и «ты» — с другой? Ты настолько ценен?..

Чуть отшатываюсь, словно получаю оплеуху — Ивакина исчезает быстро, точно песчинка, смытая водой.