-11-

Я накрыла стол, пытаясь придать старому дереву хоть немного присущего ему благородства: подложила под вилки салфетки, аккуратно расставила по местам тарелки, поставила в центр вазу с собранными сухоцветами. Хотя судя по пятнам и царапинам, здесь привыкли есть так: без скатертей и прочих украшений.

Что хозяева задержатся, я была уверена.

Что, распластав на холодильном ларе, муж сейчас дерёт её, как похотливую кошку, даже не сомневалась. Будь я мужиком, видя эти торчащие сиськи и зная про голую влажную письку под юбкой, тоже бы не удержалась.

— Вина? — спросил меня Василевский, открывая бутылку.

Встряхнув головой, я пыталась избавиться от наваждения, что меня словно преследовало, кивнула и вспомнила, что ведь хотела посвятить этот день Эдику. Что ехала, предвкушая его рассказы, его шутки, его нечаянные прикосновения.

— За нас? — спросил он, поднимая бокал.

— За нас, — ответила я.

Наше уединение нарушили дети. Возбуждённые игрой, раскрасневшиеся, лохматые (стричь детей у них тоже, видимо, было не принято) они наложили полные тарелки жареных птичек, добавили сверху овощи, нарезанные ломтиками и ничем не заправленные.

Виктор тоже делал такую закуску: к нарезанным длинными брусочками лобе, огурцу и моркови, он подавал соус с солёными огурцами. Макать палочки овощей в этот соус было так вкусно, что я невольно сглотнула и с тоской подумала про обед в кафе.

— Оставь, — покачал головой Василевский, когда я хотела сказать детям, что родителям, наверное, тоже надо оставить жареных птичек. Видимо, и это у них было принято, а наводить порядки в чужом доме… ну такое.

Дети убежали наверх с тарелками, уронив на пол ломтик огурца.

— Ну что, за стол? — спросила Саша, когда я всё ещё раздумывала, стоит ли его поднять, и, подхватив с пола, сунула в рот. — Милый, откроешь ананасы? А нет, они закончились. Тогда персики?

Если бы не движение, которым Горн проверил, застёгнута ли ширинка, я бы ни за что не поняла, что они только что сношались: у неё лишь порозовели щёки, а у него слегка разметались волосы.

Мы пили вино, что принёс Василевский, и закусывали консервированными персиками прямо из банки. Мне даже достался крошечный кусочек перепёлки, который я взяла с противня рукой и обглодала, не рискнув воспользоваться ни тарелкой, ни приборами.

Но три бутылки вина на четверых без закуски делали своё дело.

Конечно, я охмелела. И осмелела.

И толком не запомнила, о чём мы говорили с продюсером, что обсуждали, о чём спорили, но точно запомнила, как потащила к себе Василевского. Как, закрыв дверь, буквально повисла у него на шее. Как тёрлась о его возбуждённый пах. А потом он вдруг сказал:

— Как думаешь, у меня есть шанс?

— Шанс? — обрадовалась я. Боже, я так давно этого ждала.

— Шанс затащить в постель Яблочко?

Ощущение, будто со всего разбега я врезалась лбом в стену, отрезвило меня моментально.

— Она же не слишком высоких моральных принципов? — уточнил Эдик.

— Не слишком, — усмехнулась я, открывая ему дверь. — Но шансов у тебя нет.

— Почему?

— Она трахается с мальчишкой, как последняя течная сучка. И в рот, и в задницу. Вряд ли ты её потянешь, — сказала я и закрыла дверь.

— Ну как ты, мой хороший? — погладила кота. Ему с утра нездоровилось.

Он жалобно мяукнул, и я тут же забыла и про Василевского, и про Яблочко, что всё сильнее казалось мне червивым, и про её мужа, извращенца, и про её молодого ёбаря.

Весь следующий день я провела в ветеринарной клинике.

Сначала в очереди, потом на приёме, потом в стационаре, куда пришлось положить моего котика.

Ветеринар развёл руками:

— Мы какое-то время, конечно, продержим его на лекарствах, но вы же понимаете: возраст, уличная жизнь. Последние пару лет у вас, он, может, и пожил с комфортом, но организм изношен. Болезни, лишения, драки — всё это не прошло даром.

Я вытерла слёзы.

— Усыпляем? — спросил ветеринар. — Ни к чему это, мучить животное.

Я молча кивнула и пошла платить за укол и кремацию.