-10-

— Пойду налью себе вина, — заглянула Саша в пустой бокал. — И заодно посмотрю духовку! — крикнула на ходу.

Давала ли я в задницу? — думала я, собирая букет, добавляя к веткам с осенними листьями синие припоздавшие соцветия вероники. Нет. Да как-то и не требовалось.

Нам хватало страсти и так. Он возбуждался даже от моего запаха, задумчиво прикушенной губы, упавшего на лицо локона. И очень расстраивался, если я не успевала. Доставить удовольствие мне ему хотелось гораздо сильнее, чем снять напряжение самому.

Мы не успели исчерпать эту страсть до конца, когда всё приедается. Может, потому она никак и не забывалась. Может, потому все мужчины после Него казались мне недостаточно интересными, недостаточно страстными, скорее умелыми, но не больше.

Всё окрашивают чувства, особенно взаимные.

Может, поэтому никто и не стал мне мужем, никто и не смог больше поселиться в сердце.

Может, поэтому и не сложилось.

Саша так и не пришла.

Я собрала букет и решила вернуться в дом, решив, что ей, наверное, нужна помощь, чтобы собрать на стол. Горн говорил в гостиной с Василевским. Дети возились с какими-то интерактивными игрушками, что принёс Эдик.

Александры нигде не было, и я пошла наверх, в студию.

Она не сильно отличалась от её студии в Центре: те же мольберты, кисти, краски, незаконченные рисунки — разве что была меньше и уютнее. И картины, что висели на стенах, были не неумелыми работами начинающих художников, не детскими рисунками, а настоящими шедеврами.

«Монах в кукурузном поле» Рембрандта, где нечестивый монах совокупляется с молочницей. «Леда», воспетая и поэтами, и художниками за свои плотские утехи с лебедем, кисти Ронсара (единственного, изобразившего девушку во всех подробностях срамным местом к зрителю).

«Даная» Климта в момент экстаза с золотым дождём.

Были на полотнах невольницы и одалиски, наложницы и знатные дамы, богини и крестьянки, но всех их объединяло одно — и не нужно объяснять, что.

Я успела посмотреть лишь часть, услышав звуки за шторой.

Бордовая бархатная портьера висела посреди комнаты, видимо, как фон: перед ней как попало были составлены кувшин, бюст и мраморная лошадь. Тяжёлая ткань служила ширмой, за которой хранили всякий хлам, и шторой, скрывая стеклянную дверь на балкон.

Там на балконе, стоя на коленях, жена Артура Горна сосала Его Величество Член.

Таир Яфаров, спустив штаны, одной рукой до вздувшихся мышц, вцепился в перекладину навеса, второй — в рыжие волосы Александры, и был близок к точке невозврата: сцепил зубы, пропуская сквозь них воздух, запрокинул голову. Александра заглатывала член, ведомая сильной рукой мужчины. На каждый толчок вздрагивали яблочки её перманентно возбуждённой груди. Пальцы цепко сжимали ствол возбуждённого пениса, не смыкаясь — такой он был толщины.

— Да, детка, да, — выдохнул Яфаров и кочил, содрогнувшись всем телом.

Александра вытолкнула изо рта его член, с наслаждением облизала головку.

Большой, багровый, покрытый набухшими венами влажный член.

Я поторопилась ретироваться, пока меня не заметили.

Стремглав понеслась вниз. Чуть не упала, растеряв на лестнице дурацкие тапки. Вернулась, чтобы их подобрать. И в таком виде, красная, с тапками в руках чуть не сбила Василевского.

— С тобой всё в порядке? — удивился он.

— Да, вполне, — сдула я прядь волос, выбившуюся из причёски.

— Ты словно спасалась бегством, — посмотрел он с недоверием.

Я засмеялась, чтобы скрыть неловкость, и заторопилась в кухню, обуваясь на ходу.

Определённо, когда муж не поднимается выше второго этажа, очень удобно.

Пахло жареным. Не абстрактно, по-настоящему.

Я уже переложила на блюдо подгоревших перепёлок, когда спустилась Александра.

— Давай я сама, — развернула она блюдо и, не глядя на меня, характерным движением вытерла рот. — К ним нужен специальный соус, — развернулась к холодильнику, — но хорошо, что я прошлый раз сделала побольше, — как не в чем ни бывало, щебетала она.

Я не знала, что сказать. У меня в голове был только один вопрос: помыла ли она руки? Есть из тарелок, испачканных чьим-то членом, не хотелось совсем. И благородный порыв стать на страже их любви грозил иссякнуть во мне, как пересохший родник.

Конечно, секс со стороны — не всегда красиво. Скорее грязно, пошло, слишком откровенно, даже неприятно. Но в нескольких метрах от неё были муж, дети, гости, а она удовлетворяла парня, которого не смутило явиться к ней домой.

Что-то в этом было неправильное. Грубое. Бесстыжее. Даже безнравственное.

«Может, он её шантажирует? — смотрела я на растрёпанные рыжие кудри, которые Александра, похоже, сегодня и не расчёсывала. — Может, сказал: соси, — или я прямо сейчас пойду к твоему мужу и скажу ему всё как есть».

Слышала я и такие истории. Но рано или поздно они всегда заканчиваются разоблачением: сколько ни соси, не ублажай и не исполняй его прихоти.

— Саша, — вошёл в кухню Артур Горн. — А лёд у нас есть?

Поджарый, жилистый, с мешками под глазами, оттопыренными ушами, неправильными чертами и широким лбом, покрытым морщинами, Артур Горн чем-то смахивал на Венсана Касселя, каким тот ещё не успел стать — облысевшим, старым, вышедшим в тираж.

— Да, посмотри в гараже, в холодильном ларе, — уронила она салфетку, наклонилась, выставив задницу, на которой так отчётливо просматривалось отсутствие белья, что ткань юбки врезалась между ягодиц и даже очертила контуры половых губ.

— Давай, лучше ты сама, — проводил Горн взглядом её ягодицы и жест, которым она поправила юбку.

— Хорошо, — не проявив ни грамма недовольства, согласилась Александра. — Поставишь на стол? — обернулась ко мне. — Бокалы уже на столе.

И они ушли.