-18-

Не мудрствуя лукаво и наученная горьким опытом, я не стала ни принаряжаться, ни прихорашиваться на выставку — надела своё, привычное, в чём чувствую себя увереннее всего. В конце концов, это научная конференция, не корпоратив, не ресторан.

Так и приехала.

Заняла место в тени, на последнем ряду, молясь не встретить бывших коллег, остаться невидимой, неузнанной. Волнуясь, как перед первым свиданием.

Впрочем, перед первым свиданием я не трусила. Я шла сказать Ему решительное «нет».

Решительно взяла такси, решительно из него вышла.

А потом увидела Его, мокнущего под дождём с букетом сирени, и всё на свете забыла.

Всё, что должна была сказать.

Всё, чем должно было закончиться это свидание.

Да оно ничем особым и не закончилось.

Мы гуляли по ботаническому саду, я что-то рассказывала, считала хвоинки: у сосны по две, у ели — каждая по отдельности. А потом нас чуть не арестовали за сирень, решив, что мы наломали её в дендрарии.

Я с умным видом доказывала, что в сирингарии — участке, предназначенном для выращивания разных видов сирени, совсем другие сорта. А потом выяснилось, что в тот день он вообще был закрыт, и нас просто отпустили.

Нам было смешно и весело. И стоял такой красивый май, что не хотелось, чтобы он заканчивался. Этот май, этот день…

— Свободно? — спросили меня про кресло справа.

— Да, конечно, — кивнула я. Поторопилась отвернуться, но поздно.

— Марина? — удивился мужчина, что сел рядом. И назвал мою фамилию.

— Простите, — повернулась я, делая вид, что не узнала. Но, конечно, узнала. — Мы знакомы?

— Марин, это ж я, — пригладил он лысину. — А мне ещё говорят, что я не сильно изменился. Так и знал, что врут. Женя. Женька Павлов.

Женька Павлов. Его мне хотелось видеть меньше всего.

Ведь это он рассказал о нас ректору. С его подачи всё и началось. Его длинный язык всё испортил. А теперь он, как не в чем ни бывало, спрашивает, узнала ли я его?

— М-м-м… Привет, Жень! — кивнула я и снова отвернулась.

— Ну ты что, как? Чем занимаешься? Как живёшь в своих заграницах? К нам какими судьбами?

— Где живу? — повернулась я.

— Это ты мне скажи, — засмеялся он, — где ты живёшь. Я слышал, где-то в Австрии.

— А почему не в Австралии? — усмехнулась я.

— Где? В Австралии? — переспросил он, подставляя ухо. — Прости, слышать стал совсем плохо. Да и видеть, — поправил очки с толстыми стёклами.

Надо же, он так их и носил, словно и не прошло столько лет, только линзы стали толще, а оправа словно всё та же — дедушкина, костяная. По оправе Он его тогда и узнал, когда нас застукали. Я из-за Его широкой спины ничего не видела, а Он повернулся, когда открылась дверь.

Да и лысина у Павлова тогда уже была. Чуть поменьше, но была.

Нет, ему не врали — выглядел он всё так же.

— Да, в Австралии, — кивнула я.

— Ну и как там? Тепло?

— Тепло. И много диких кенгуру.

Он засмеялся.

— А чем занимаешься?

Я судорожно пыталась вспомнить, что я помню про Австралию. Океан, сёрфинг, овцы, железные дороги. Красивые загорелые парни.

Навру с три короба, пусть удивляются… звучало в голове.

Мы всё равно больше никогда не встретимся.

— Так, в основном собственным садом. Да фермой. Овец стригу, — натянуто улыбнулась я.

— Круто, — выдохнул Павлов. — Хотел бы я так под старость лет. Ранчо. Овцы. Но всё вожусь со своими лабораторными крысами.

Он вздохнул. Я уставилась в программку.

— Ты знаешь, я ведь тогда говорил Василевскому, — сказал он неожиданно серьёзно. — Не надо, не ходи, Эд. А он… Э-эх-хе! — Павлов махнул рукой. — Но его можно понять. Он же тебя любил.

— Ты о чём? — не поняла я.