-22-

Но как?.. Почему?.. Что слу…? — ничего не понимала я.

— Мариночка, ну наконец-то, — услышала я знакомый голос. Кутаясь в платок, ко мне с крыльца спускалась Вера Петровна. — Мы тебе звоним, звоним, а ты не берёшь трубку.

— Но кто? Почему? — оглядывалась я.

— Так… А вот и она, — стушевалась музыкантша, увидев директора.

— Марина Сергеевна, здравствуйте! — строго поздоровалась та.

— Здравствуйте, — невнятно ответила я, машинально сжав зубами жёсткий снежный комок.

— Это что у вас во рту? Снег? — вытаращила она глаза.

— Да, я, — поспешно выплюнула я остатки снежка.

— Вы ели снег? — смотрела она на меня поверх очков, конечно, как на полоумную. — Хотя чему я удивляюсь, — подтвердила она мою догадку, что была невысокого мнения о моём психическом здоровье.

Директриса подошла почти вплотную, словно хотела убедиться, что я вменяемая ей одной известным способом — заглядывая глубоко в глаза.

— Я не ела, я… — неосторожно выдохнула я.

Она скривилась, а потом её брови взлетели по лбу.

— Вы что, пили?

— Бокал вина. За обедом, — растерялась я.

— И в таком виде идёте к детям?

— У меня только «Счастливое долголетие», — отвечала я, как на допросе, совсем забыв, что занятий у меня сегодня нет. — Пенсионеры.

— Да какая разница! Пить на рабочем месте! Это недопустимо, — возмущалась она, так и не ответив на главный вопрос.

— Я дома. Пила. Вы приказали выкинуть цветы?

— Ну, вас предупреждали, — упёрла она в бока руки, трусливо снимая с себя ответственность и переходя на обезличивание: не «я предупреждала», а «предупреждали» какие-то неизвестные «они», — что студию придётся освободить.

— Но мы же договорились с Александрой... Она сказала…

— Ну мало ли что она вам сказала. Она у нас больше не работает. Мы готовим студию для нового преподавателя. Ваши цветы нам мешают.

Вот опять: «мы» готовим, «нам» мешают.

— Александра больше не работает? Почему? — удивилась я.

— Потому что она уволилась, — ответила директриса. — Нам не нужны неприятности.

— Неприятности? — повторила я за ней, словно не поняла значения слова с первого раза.

— Да, неприятности, — хмыкнула она.

— Но зачем же так… с цветами, — смахнула я снег со стоящей ближе всех ко мне гераней — розебудной, с цветками, похожими на маленькие розочки. — Я бы унесла, отдала, договорилась. Я ведь покупала их за собственные деньги. И куда я их сейчас дену?

— Ну, мы вам звонили. Вы не брали трубку. В общем, это не мои проблемы, — поёжилась она от холода, развернулась и пошла вверх по ступенькам. — Но пьянство на рабочем месте, я, конечно, так не оставлю. Как и прелюбодеяние.

— Какое прелюбодеяние? — подняла я голову ей вслед.

По спине пополз холодок.

— Ой, тут сегодня такое было, — громко зашептала мне музыканша. — Кто-то рассказал мужу Александры, что его жена тр-р-рахается с мальчишкой. Он приехал. Устроил тут сцену. Подрался с Таиром. Вернее, кинулся на Яфарова, но отхватил от него таких люлей, что мы думали, не поднимется, а тот его всего они раз и ударил. Сашка бросилась защищать мужа. Тот очухался и вломил ей. Яфаров вломил ему за неё, началась потасовка. И всё это на глазах у детей. Потом кто-то вызвал полицию, скорую, всех увезли, — она махнула рукой и повернулась к гераням. — Я могу взять штук пять. У меня в кабинете подоконник пустой.

— Спасибо, — кивнула я, как во сне. Ощущение, что это дурной сон и желание проснуться никак меня не покидало. — Всё это с Александрой, конечно, печально, — кивнула я, давая понять, что Веру услышала, — но при чём здесь мои герани?

Безнадёжно опустилась на ступеньку.

— Ни при чём. Но наша так долго ждала подходящий момент, — кивнула она в сторону ушедшей директрисы, что ещё заявление на увольнение Александры не подписала, а уже приказала вытаскивать твои цветы на улицу.

— И что мне теперь делать? — покачала я головой.

— Давай отнесём ко мне в кафе, — услышала я знакомый мужской голос. — Позову сейчас своих, — сказал Виктор.

Зазвенел звонок, извещающий о начале занятий. Все любопытные поторопились по классам.

Я кивнула и заплакала.

— Ну, ну, Марин, — сел рядом Виктор. — Это ж герани, ни черта с ними не случится. Подумаешь, снежком припорошило. Не так было и холодно.

— Но они ведь живые. Разве можно так? — вытирала я слёзы.

— Пойдём, — помог он мне подняться. — Не о чем тут плакать. И ни к чему. Мы справимся.

— Мы? — подняла я голову и… словно первый раз его увидела.

Того, кто действительно всё это время был рядом.

Того, кто умел улыбаться глазами.

— А что с рукой? — показал он на мою перемотанную кисть.

— О, это долгая история, — вздохнула я. — Но скажу так: лучше бы я пошла сегодня в бассейн.