-7-

Александра прошла сразу в кондитерский отдел. Она сказала, что яблочки в карамели напоминают ей Таиланд, и частенько заходила в кафе именно за ними.

Была у неё особенность — притягивать внимание, и не только Эдик Василевский, все посетители кафе повернули головы в её сторону.

— Она, — усмехнулась я.

— Красивая девочка, очень, — сказал Василевский задумчиво и повернулся ко мне: — Какая, ты сказала, с ней приключилась история?

— А я думала, мы поговорим о твоей работе, — сказала я с иронией.

Обычно так и было: он рассказывал о себе, своих проектах, своих успехах, своей карьере на телевидении, а я просто слушала. Мне было достаточно и того, что он просто рядом, о чём говорить — так ли уж важно.

— Это не так интересно, — отмахнулся Василевский. — Она тоже влюбилась в студента? — посмотрел он на меня в упор. — Как ты?

Тридцать лет назад, я, молодой преподаватель биологии с красным дипломом, блестящими рекомендациями и далекоидущими планами, пришла работать в столичный университет, где Василевскому сразу предложили место на кафедре, а я оказалась у него в подчинении.

Впрочем, я ничего и не имела против.

Не сказать, что мы строили планы на совместную жизнь, это выходило как-то само собой: куда он — туда и я. Где я — там и он.

Всё шло своим чередом: у него студенты, у меня студенты. У него докторская, у меня кандидатская, у него научная работа — у меня перспективный проект.

А потом появился Он. Высокий, юный, темноволосый.

Казалось, между моими двадцатью пятью и его восемнадцатью — пропасть.

Я преподаватель, он студент. Я женщина, он мальчик.

Но сердцу не прикажешь. И я не устояла, поддалась его обаянию, его натиску, его напору.

Поддалась и пала. Так низко, что мы трахались прямо на кафедре — не хватало терпения доехать ни до моей квартиры, ни до его общаги.

Нас застали.

И разразился скандал.

Я была уверена, что ему давно восемнадцать, а ему едва исполнилось, когда мы переспали.

Заголовки в прессе с особым цинизмом кричали: «Преподаватель совратила студента», «Ученик трахал учительницу за оценки», «Студент ублажал педагога за зачёт».

Именно так всё и преподнесли. Его родители были в гневе. Мать приходила в институт разбираться. Отец обещал камня на камне не оставить от его стен. Меня уволили. Но даже когда я ушла, не оставили в покое. Караулили у дома, обливали краской двери, писали оскорбления прямо на стенах дома. Я была вынуждена продать квартиру и уехать туда, где меня никто не знает.

Так и оказалась здесь. В другом городе, тоже большом и тоже столичном. Но другом.

Про преподавание в вузе, конечно, пришлось забыть. И про научную деятельность.

Всё, что я могла себе позволить — кружки, секции, частные занятия.

И хоть официальный судебный запрет я не получила, суда не было: Он не стал писать никакие заявления, а его родители уже не имели права, Он совершеннолетний, я так боялась, что слава «развратительницы малолетних» дойдёт и сюда, что решила не рисковать.

И всё же я Его любила. И Он любил меня.

Сходил с ума. Предлагал замуж. Сбежать, уехать вместе. Что родители будут против, он предполагал. Не предполагал, что устроят скандал. И до последнего меня защищал. Пытался объяснить, рассказать, что всё было не так. Что у нас всё по-настоящему. Что это он меня соблазнил, а не я его совратила. Но никто не услышал.

Никто и не хотел слушать.

Люди любят танцевать на чужих костях. Им не нужна правда, им нужен повод кинуть камень, плюнуть, пнуть, осудить, праведно возмутиться. Собраться толпой и наказать. Сжечь ведьму!

И я не могла позвать Его с собой, испортить жизнь.

Я старше. Я должна быть умнее.

Я приняла этот грех на свою душу и взяла всю вину на себя.

— Ты его любишь, да? — спросил меня Василевский, когда всё вскрылось.

— Прости, — опустила я глаза.

Он обнял меня тогда последний раз. Но пожалуй, Василевский единственный ни в чём меня не упрекнул, хотя только он один и имел право.

Но он… понял. А я — слишком поздно, что другой такой любви у меня уже никогда не будет.

Но уже ничего не вернуть и не исправить.

Для меня.

Но не для Александры, думала я, глядя, как она расплачивается за яблоко.

Я пыталась её уберечь, отговорить, но, может, наоборот, должна помочь, защитить их чувства?

— Не знаю, влюблена ли она, — ответила я Василевскому, — но она замужем, у неё двое детей.

Он посмотрел на меня так, словно я безнадёжно отстала от жизни.

— Её муж, случайно, не Артур Горн?

— Чей? Яблочка? — смотрела я, как она откусывает с палочки кусочек карамели. — Ну да, — кивнула я. — Она Александра Горн.

— Он же владелец киностудии, если я правильно понимаю? — оглянулся Василевский.

Точнее сказать, повернулся за ней, как флюгер, потому что не сводил с Яблочка глаз.

— А я думаю, где я мог её видеть, — постарался он прикрыть свой интерес к девушке шапочным знакомством с её мужем, но его разве скроешь. Махнул официантке, чтобы оплатить счёт. — И ты завтра идёшь к ним в гости? — посмотрел на меня.

— Да, Саша меня пригласила, — кивнула я.

— Возьмёшь меня с собой? — спросил он.

После всего, что Эдик для меня сделал (я даже работу до сих пор имела только благодаря ему, откажись он вести лекции — и меня съедят), наверное, это было самое малое, чем я могла отплатить.

— А я возьму на себя проблему с подарками, — щедро предложил он.

— Эдик, ну, конечно. О чём ты говоришь? Я с радостью возьму тебя с собой.

Теперь проблема, как одеться, встала ещё острее: надо соответствовать самому Эдуарду Василевскому. Но я была так рада провести с ним целый день, что даже подумала отменить последнее занятие, чтобы успеть в торговый центр.

Виктор лично принёс счёт. Протянул Василевскому.

— Ты не задержишься, — шепнул мне. — Надо кое-что обсудить.

— Только не сегодня, — умоляюще приложила я руку к груди. — Столько всего нужно успеть. Я надеюсь, это подождёт?

— Да, конечно, — легко согласился он. Покосился на Василевского. Кивнул и откланялся.