ГЛАВА ПЕРВАЯ

День призыва всегда самый смертоносный. Может быть, именно поэтому восход солнца особенно прекрасен этим утром — потому что я знаю, что оно может стать для меня последним.

Я затягиваю ремни своего тяжелого холщового рюкзака и поднимаюсь по широкой лестнице каменной крепости, которую я называю домом. Моя грудь вздымается от напряжения, легкие горят, когда я достигаю каменного коридора, ведущего в кабинет генерала Сорренгайла. Вот что дали мне шесть месяцев интенсивных физических тренировок — способность с трудом подниматься по шести лестничным пролетам с тридцатифунтовым рюкзаком.

Я в полной заднице.

Тысячи двадцатилетних, ожидающих у ворот, чтобы попасть в выбранный ими квадрант для службы, — самые умные и сильные в Наварре. Сотни из них готовились к квадранту Всадников, шансу стать одним из элиты, с самого рождения. У меня было ровно шесть месяцев.

Невыразительные охранники, выстроившиеся вдоль широкого коридора на верхней площадке, избегают моего взгляда, когда я прохожу мимо, но в этом нет ничего нового. Кроме того, то, что меня игнорируют, — лучший из возможных сценариев для меня.

Военный колледж Басгиата не отличается добротой к… ну, к кому угодно, даже к тем из нас, чьи матери командуют.

Каждый наваррский офицер, будь то лекарь, писец, пехотинец или всадник, в течение трех лет лепится в этих жестоких стенах, оттачивая оружие для защиты наших горных границ от жестоких попыток вторжения королевства Поромиэль и их грифоньих всадников. Слабые здесь не выживают, особенно в квадранте Всадников. Драконы следят за этим.

"Вы посылаете ее на смерть!" — раздается знакомый голос через толстую деревянную дверь генерала, и я задыхаюсь. На континенте есть только одна женщина, достаточно глупая, чтобы повысить голос на генерала, но она должна быть на границе с Восточным крылом. Мира.

Из кабинета доносится приглушенный ответ, и я тянусь к дверной ручке.

"У нее нет шансов", — кричит Мира, когда я с силой открываю тяжелую дверь, и вес моего рюкзака смещается вперед, чуть не свалив меня. Черт.

Генерал ругается из-за своего стола, и я хватаюсь за спинку дивана с малиновой обивкой, чтобы удержать равновесие.

"Черт возьми, мама, она даже не может справиться со своим рюкзаком", — огрызается Мира, бросаясь ко мне.

"Я в порядке!" Мои щеки пылают от досады, и я заставляю себя подняться на ноги. Она вернулась через пять минут и уже пытается меня спасти. Потому что тебя нужно спасать, дура.

Я не хочу этого. Я не хочу участвовать в этом дерьме из квадранта Всадников. Это не то, чтобы я желалf смерти. Лучше бы я провалилf вступительный тест на Басгиат и пошkf бы прямо в армию с большинством призывников. Но я могу справиться со своим рюкзаком, и я справлюсь с собой.

"О, Вайолет". Обеспокоенные карие глаза смотрят на меня сверху вниз, а сильные руки сжимают мои плечи.

"Привет, Мира". Улыбка тянется к уголкам моего рта. Возможно, она пришла попрощаться, но я просто рада видеть свою сестру впервые за много лет.

Ее глаза смягчаются, и ее пальцы сгибаются на моих плечах, как будто она может обнять меня, но она отступает и поворачивается, чтобы встать рядом со мной, лицом к нашей матери. "Ты не можешь этого сделать".

"Это уже сделано". Мама пожимает плечами, линии ее приталенной черной униформы поднимаются и опускаются при этом движении.

Я насмехаюсь. Вот тебе и надежда на отсрочку. Не то чтобы я когда-либо ожидала или даже надеялась на унцию милосердия от женщины, которая прославилась его отсутствием.

"Тогда отмени это", — прорычала Мира. "Она всю жизнь тренировалась, чтобы стать писцом. Она не была воспитана, чтобы стать всадником".

"Ну, она точно не вы, не так ли, лейтенант Сорренгайл?" Мама упирается руками в безупречную поверхность своего стола и слегка наклоняется, когда стоит, оглядывая нас суженными, оценивающими глазами, которые отражают драконов, вырезанных на массивных ножках мебели. Мне не нужна запрещенная способность читать мысли, чтобы понять, что именно она видит.

В свои двадцать шесть лет Мира — более молодая версия нашей матери. Она высокая, с сильными, мощными мышцами, натренированными годами спаррингов и сотнями часов, проведенных на спине своего дракона. Ее кожа практически светится здоровьем, а золотисто-каштановые волосы коротко подстрижены для боя в том же стиле, что и у мамы. Но больше, чем внешность, ее отличает то же высокомерие, непоколебимая уверенность в том, что ее место в небе. Она наездница до мозга костей.

Она — все, чем я не являюсь, и неодобрительное покачивание маминой головы говорит о ее согласии. Я слишком маленькая. Слишком хрупкая. Те изгибы, которые у меня есть, должны быть мускулистыми, а мое предательское тело делает меня неловко уязвимой.

Мама идет к нам, ее начищенные черные ботинки сверкают в свете магических ламп, мерцающих на бра. Она поднимает конец моей длинной косы, с насмешкой смотрит на участок чуть выше плеч, где коричневые пряди начинают терять свой теплый цвет и медленно тускнеют до стального, металлического серебра на концах, а затем бросает ее. "Бледная кожа, бледные глаза, бледные волосы". Ее взгляд высасывает каждую унцию моей уверенности до мозга костей. "Как будто эта лихорадка украла все твои краски вместе с твоей силой". В ее глазах мелькает печаль, и она хмурит брови. "Я сказала ему не держать тебя в той библиотеке".

Я не в первый раз слышу, как она проклинает болезнь, которая чуть не убила ее, когда она была беременна мной, или библиотеку, которую отец сделал моим вторым домом, когда она была здесь, в Басгиате, в качестве инструктора, а он — в качестве писца.

"Я люблю эту библиотеку", — говорю я. Прошло уже больше года с тех пор, как его сердце окончательно отказало, а Архивы все еще остаются единственным местом, где я чувствую себя как дома в этой гигантской крепости, единственным местом, где я все еще ощущаю присутствие моего отца.

"Говорит как дочь писца", — тихо говорит мама, и я вижу ее — женщину, которой она была, пока папа был жив. Мягче. Добрее… по крайней мере, для ее семьи.

"Я и есть дочь писца". Моя спина кричит на меня, поэтому я позволяю своему рюкзаку соскользнуть с моих плеч, направляя его на пол, и делаю первый полный вдох с тех пор, как покинула свою комнату.

Мама моргает, и эта мягкая женщина уходит, оставляя только генерала. "Ты дочь всадника, тебе двадцать лет, и сегодня день призыва. Я разрешаю тебе закончить обучение, но, как я уже говорила тебе прошлой весной, я не буду смотреть, как один из моих детей вступает в квадрант писцов, Вайолет".

"Потому что писцы намного ниже всадников?" Я ворчу, прекрасно зная, что всадники — вершина социальной и военной иерархии. Этому способствует то, что их драконы, привязанные к ним, поджаривают людей ради забавы.

"Да!" Ее привычное самообладание пошатнулось. "И если ты посмеешь сегодня войти в туннель в сторону квадранта Книжника, я вырву тебя за эту нелепую косу и сама поставлю тебя на парапет".

Мой желудок переворачивается.

"Папа бы этого не хотел!" возражает Мира, ее шея покраснела.

"Я любила твоего отца, но он умер", — говорит мама, как будто сообщает прогноз погоды. "Я сомневаюсь, что он многого хочет в наши дни".

Я втягиваю воздух, но держу рот на замке. Споры ни к чему не приведут. Она никогда не прислушивалась к моим словам, и сегодня не изменится.

"Отправка Вайолет в квадрант Всадников равносильна смертному приговору". Похоже, Мира еще не закончила спорить. Мира никогда не спорила с мамой, и самое обидное, что мама всегда уважала ее за это. Двойные стандарты в выигрыше. "Она недостаточно сильна, мама! Она уже сломала руку в этом году, она вывихивает какой-нибудь сустав каждую вторую неделю, и она недостаточно высока, чтобы оседлать дракона, достаточно большого, чтобы сохранить ей жизнь в битве".

"Серьезно, Мира?" Что. Что. Черт. Мои ногти впиваются в ладони, когда я сжимаю руки в кулаки. Знать, что мои шансы на выживание минимальны — это одно. А то, что сестра бросает мне в лицо слова о моей неадекватности, — совсем другое. "Ты называешь меня слабой?"

"Нет". Мира сжимает мою руку. "Просто… хрупкой".

"Это ничуть не лучше". Драконы не связывают хрупких женщин. Они их испепеляют.

"Значит, она маленькая". Мама осматривает меня с ног до головы, оценивая, насколько хорошо сидит кремовая туника с поясом и брюки, которые я выбрала сегодня утром для своей потенциальной казни.

Я фыркаю. "Теперь мы просто перечисляем мои недостатки?"

"Я никогда не говорила, что это недостаток". Мама поворачивается к моей сестре. "Мира, Вайолет до обеда терпит больше боли, чем ты за всю неделю. Если кто-то из моих детей и способен выжить в квадранте Всадников, так это она".

Мои брови поднимаются. Это прозвучало очень похоже на комплимент, но с мамой я никогда не уверена.

"Сколько кандидатов в наездники умирает в день призыва, мама? Сорок? Пятьдесят? Тебе так хочется похоронить еще одного ребенка?" рыдает Мира.

Я вздрагиваю, когда температура в комнате резко падает, благодаря маминой силе штормовой печати, которую она направляет через своего дракона, Аймсира.

Моя грудь сжимается при воспоминании о брате. Никто не смеет упоминать Бреннана или его дракона за пять лет, прошедших с тех пор, как они погибли, сражаясь с восстанием тирришей на юге. Мама терпит меня и уважает Миру, но она любила Бреннана.

Папа тоже любил. Боли в груди у него начались сразу после смерти Бреннана.

Мама сжимает челюсть, и ее глаза угрожают расправой, когда она смотрит на Миру.

Моя сестра сглатывает, но выдерживает соревнование взглядов.

"Мама", — начинаю я. "Она не имела в виду…"

"Убирайся. Убирайся. Лейтенант." Мамины слова — это мягкие струйки пара в холодном офисе. "Прежде чем я доложу, что вы отсутствуете в своем подразделении без отпуска".

Мира выпрямляет осанку, кивает один раз, поворачивается с военной точностью и без лишних слов направляется к двери, по пути прихватив небольшой рюкзак.

Впервые за несколько месяцев мы с мамой остались одни.

Ее глаза встречаются с моими, и температура повышается, когда она делает глубокий вдох. "Во время вступительного экзамена ты набрал четверть балла за скорость и ловкость. У тебя все получится. Все Сорренгайлы прекрасно справляются". Она проводит тыльной стороной пальцев по моей щеке, едва касаясь кожи. "Так похож на своего отца", — шепчет она, прежде чем прочистить горло и отступить на несколько шагов.

Похоже, за эмоциональную доступность не дают награды за заслуги.

"Я не смогу признать вас в течение следующих трех лет", — говорит она, присаживаясь на край стола. "Поскольку, как генерал-командующий Басгиата, я буду вашим старшим офицером".

"Я знаю." Это меньшее из того, что меня беспокоит, учитывая, что она едва признает меня сейчас.

"К тебе не будет никакого особого отношения только потому, что ты моя дочь. Если что, они будут преследовать тебя сильнее, чтобы заставить тебя проявить себя". Она приподняла бровь.

"Хорошо осведомлена". Хорошо, что я тренировалась с майором Гиллстедом последние несколько месяцев после того, как мама издала свой указ.

Она вздыхает и заставляет себя улыбнуться. "Тогда, думаю, увидимся в долине на Молотьбе, кандидат. Хотя, полагаю, к закату ты станешь кадетом".

Или мертвым.

Никто из нас этого не говорит.

"Удачи, кандидат Сорренгайл". Она возвращается за свой стол, фактически отстраняя меня.

"Спасибо, генерал." Я взваливаю свой рюкзак на плечи и выхожу из ее кабинета. Охранник закрывает за мной дверь.

"Она сумасшедшая", — говорит Мира из центра коридора, прямо между двумя охранниками.

"Они скажут ей, что это ты сказала".

"Как будто они еще не знают", — выдавливает она сквозь стиснутые зубы. "Пойдем. У нас всего час до того, как все кандидаты должны явиться, и я видела тысячи людей, ожидающих у ворот, когда пролетала над ними". Она начинает идти, ведя меня вниз по каменной лестнице и через коридоры к моей комнате.

Ну… это была моя комната.

За тридцать минут моего отсутствия все мои личные вещи были упакованы в ящики, которые теперь стоят в углу. Мой желудок опустился на деревянный пол. Она упаковала всю мою жизнь.

"Она чертовски эффективна, надо отдать ей должное", — пробормотала Мира, прежде чем повернуться в мою сторону, ее взгляд окинул меня открытым оценивающим взглядом. "Я надеялась, что смогу ее отговорить. Ты никогда не была предназначена для квадранта Всадников".

"Так вы говорили". Я приподнял бровь. "Неоднократно".

"Прости". Она вздрагивает, опускается на землю и освобождает свой рюкзак.

"Что ты делаешь?"

"То, что Бреннан сделал для меня", — тихо говорит она, и печаль застревает у меня в горле. "Ты умеешь пользоваться мечом?"

Я качаю головой. "Слишком тяжелый. А вот с кинжалами я управляюсь довольно быстро". Действительно чертовски быстро. Молниеносно. То, чего мне не хватает в силе, я компенсирую скоростью.

"Я поняла. Хорошо. Теперь, брось свой рюкзак и сними эти ужасные сапоги". Она перебирает принесенные вещи, протягивает мне новые сапоги и черную форму. "Надень это".

"Что не так с моим рюкзаком?" спрашиваю я, но все равно бросаю рюкзак. Она тут же открывает его, вырывая все, что я тщательно упаковала. "Мира! Это заняло у меня всю ночь!"

"Ты несешь слишком много, а твои ботинки — это смертельная ловушка. С такими гладкими подошвами ты соскользнешь с парапета. На всякий случай я сшила для тебя сапоги на резиновом ходу, и это, моя дорогая Вайолет, самый худший вариант". Книги начинают летать, приземляясь в непосредственной близости от ящика.

"Эй, я могу взять только то, что могу унести, и я хочу эти!" Я бросаюсь за следующей книгой, прежде чем она успевает выбросить ее, и мне едва удается спасти мой любимый сборник мрачных басен.

"Ты готова умереть за это?" — спрашивает она, ее глаза становятся жесткими.

"Я могу нести ее!" Это все неправильно. Я должна была посвятить свою жизнь книгам, а не бросать их в угол, чтобы облегчить рюкзак.

"Нет. Ты не сможешь. Ты едва ли втрое тяжелее рюкзака, парапет шириной примерно восемнадцать дюймов, двести футов над землей, и когда я смотрела в последний раз, это были дождевые тучи, надвигающиеся на нас. Они не собираются давать тебе отсрочку на дождь только потому, что мост может стать немного скользким, сестренка. Ты упадешь. Ты умрешь. Теперь ты будешь меня слушать? Или ты присоединишься к другим мертвым кандидатам на завтрашней утренней перекличке?". В стоящем передо мной всаднике нет и следа моей старшей сестры. Эта женщина проницательна, хитра и немного жестока. Это женщина, которая прожила все три года только с одним шрамом — тем, который ей дал ее собственный дракон во время молотьбы. "Потому что это все, чем ты будешь. Еще одним надгробием. Еще одно имя, выжженное в камне. Брось книги".

"Папа дал мне эту", — пробормотала я, прижимая книгу к груди. Может быть, она детская, просто сборник историй, которые предостерегают нас от соблазна магии и даже демонизируют драконов, но это все, что у меня осталось.

Она вздыхает. "Это та старая книга фольклора о темных паразитах и их вивернах? Разве ты не читала ее уже тысячу раз?"

"Наверное, больше", — признаю я. "И они венины, а не паразиты".

"Папа и его аллегории", — говорит она. "Только не пытайся использовать силу, не будучи связанным всадником, и красноглазые монстры не будут прятаться под твоей кроватью, ожидая, что ты ускачешь на своих двуногих драконах, чтобы присоединиться к их темной армии". Она достает из рюкзака последнюю книгу, которую я упаковала, и протягивает мне. "Брось книги. Папа не может тебя спасти. Он пытался. Я пыталась. Решай, Вайолет. Ты умрешь книжником? Или жить всадником?"

Я опускаю взгляд на книги в своих руках и делаю свой выбор. "Ты — заноза в заднице". Я ставлю басни в угол, но держу другой фолиант в руках, когда встречаюсь взглядом с сестрой.

"Заноза в заднице, которая собирается сохранить тебе жизнь. А этот для чего?" — спрашивает она.

"Убивать людей". Я протягиваю ей его обратно.

Медленная улыбка расплывается по ее лицу. "Хорошо. Можешь оставить его себе. А теперь переоденься, пока я разберусь с остальным беспорядком". Колокол звенит высоко над нами. У нас есть сорок пять минут.

Я быстро одеваюсь, но кажется, что все вещи принадлежат кому-то другому, хотя они явно подогнаны по моему размеру. Моя туника заменяется облегающей черной рубашкой, которая закрывает мои руки, а мои свободные брюки меняются на кожаные, которые обтягивают каждый изгиб. Затем она зашнуровывает мне корсет в стиле жилета поверх рубашки.

"Чтобы не натирало", — объясняет она.

"Как снаряжение, которое надевают всадники в бою". Должна признать, что одежда довольно крутая, даже если я чувствую себя самозванкой. Боги, это действительно происходит.

"Именно, потому что это то, что ты делаешь. Идешь в бой".

Комбинация кожи и неизвестной мне ткани покрывает меня от ключиц до чуть ниже талии, обхватывая грудь и переходя на плечи. Я провожу пальцем по скрытым ножнам, пришитым по диагонали вдоль грудной клетки.

"Для твоих кинжалов".

"У меня только четыре". Я беру их из кучи на полу.

"Ты заработаешь больше".

Я вставляю свое оружие в ножны, как будто мои ребра сами стали оружием. Конструкция гениальна. Между ребрами и ножнами на бедрах клинки легко доступны.

Я едва узнаю себя в зеркале. Я выгляжу как всадник. Но все еще чувствую себя писцом.

Через несколько минут половина того, что я упаковала, была сложена на ящики. Она перепаковывает мой рюкзак, выбрасывая все ненужное и почти все сентиментальное, и при этом изрекает советы о том, как выжить в квадранте. Затем она удивляет меня, делая самую сентиментальную вещь на свете — говорит мне сесть между ее коленями, чтобы она могла заплести мои волосы в корону.

Как будто я снова ребенок, а не взрослая женщина, но я делаю это.

"Что это?" Я пробую материал чуть выше сердца, царапая его ногтем.

"Это то, что я придумала", — объясняет она, больно прижимая мою косу к коже головы. "Я сшила ее специально для тебя с чешуей Тейна, так что будь осторожна с ней".

"Чешуя дракона?" Я откинула голову назад, чтобы посмотреть на нее. "Как? Тейн же огромный".

"Я знаю одного наездника, чья сила может сделать большие вещи очень маленькими". На ее губах играет коварная улыбка. "А маленькие вещи… намного, намного больше".

Я закатываю глаза. Мира всегда больше говорила о своих мужчинах, чем я… о всех двух. "То есть, насколько больше?"

Она смеется, затем дергает меня за косу. "Головой вперед. Тебе следовало бы подстричься". Она прижимает пряди к моей голове и продолжает плетение. "Это помеха в спарринге и в бою, не говоря уже о том, что это огромная мишень. Ни у кого больше нет волос, которые так выцветают до серебра, и они уже будут целиться в тебя".

"Ты прекрасно знаешь, что природный пигмент постепенно покидает его независимо от длины". Мои глаза такие же нерешительные, светло-русые с варьирующимися голубыми и амбровыми оттенками, которые, кажется, никогда не отдают предпочтение ни одному из реальных цветов. "Кроме того, если не считать озабоченности всех остальных по поводу оттенка, мои волосы — единственное, что во мне совершенно здорово. Если бы я их отрезала, это было бы похоже на наказание моего тела за то, что оно наконец-то сделало что-то хорошее, и это не то, что я чувствую необходимость скрывать, кто я есть".

"Ты не такая". Мира дергает меня за косу, откидывая голову назад, и наши глаза встречаются. "Ты самая умная женщина, которую я знаю. Не забывай об этом. Твой мозг — твое лучшее оружие. Перехитри их, Вайолет. Ты слышишь меня?"

Я киваю, и она ослабляет хватку, затем заканчивает заплетать косу и поднимает меня на ноги, продолжая суммировать многолетние знания в пятнадцать торопливых минут, едва делая паузы, чтобы отдышаться.

"Будь наблюдательна. Тишина — это хорошо, но убедись, что ты замечаешь все и всех вокруг с пользой для себя. Вы читали Кодекс?"

"Несколько раз". Книга правил для квадранта Всадников в разы меньше, чем для других подразделений. Наверное, потому что всадникам трудно подчиняться правилам.

"Хорошо. Значит, ты знаешь, что другие всадники могут убить тебя в любой момент, и головорезы-курсанты попытаются это сделать. Меньше курсантов — больше шансов на Молотьбе. Драконов, желающих связать себя узами брака, никогда не хватает, а тот, кто достаточно безрассуден, чтобы погибнуть, все равно не достоин дракона".

"За исключением сна. Нападение на любого курсанта во время сна является преступлением, подлежащим исполнению. Статья три…"

"Да, но это не значит, что ночью вы в безопасности. Спите в этом, если можете". Она постукивает по животу моего корсета.

"Черный всадник должен быть заслуженным. Ты уверена, что мне не стоит надеть сегодня тунику?" Я провожу руками по коже.

"Ветер на парапете подхватит любую свободную ткань, как парус". Она протягивает мне мой теперь уже гораздо более легкий рюкзак. "Чем плотнее твоя одежда, тем лучше тебе там, наверху, и на ринге, когда ты начнешь спарринг. Носи доспехи всегда. Держи свои кинжалы всегда при себе". Она показывает на ножны на бедрах.

"Кто-нибудь скажет, что я их не заслужила".

"Ты — Сорренгайл", — отвечает она, как будто этого достаточно. "К черту то, что они говорят".

"И ты не думаешь, что драконья чешуя — это обман?"

"Нет такого понятия, как жульничество, когда ты забираешься на турель. Есть только выживание и смерть". Звонит колокол — осталось всего тридцать минут. Она сглатывает. "Почти время. Готова?"

"Нет."

"Я тоже". Язвительная улыбка приподнимает уголок ее рта. "А я всю жизнь готовилась к этому".

"Я не собираюсь умирать сегодня". Я накидываю рюкзак на плечи и дышу немного легче, чем утром. Он бесконечно более управляемый.

В коридорах центральной, административной части крепости жутко тихо, пока мы спускаемся по различным лестницам, но шум снаружи становится тем громче, чем ниже мы спускаемся. Через окна я вижу, как тысячи кандидатов обнимают своих любимых и прощаются с ними на травянистых полях прямо под главными воротами. Судя по тому, что я наблюдаю каждый год, большинство семей держатся за своих кандидатов до самого последнего звонка. Четыре дороги, ведущие к крепости, забиты лошадьми и повозками, особенно там, где они сходятся перед колледжем, но именно пустые дороги на краю полей вызывают у меня тошноту.

Они предназначены для трупов.

Прямо перед тем, как мы обогнули последний поворот, который приведет во двор, Мира останавливается.

"Что такое… Уф." Она прижимает меня к своей груди, крепко обнимая в относительном уединении коридора.

"Я люблю тебя, Вайолет. Помни все, что я тебе говорила. Не становись еще одним именем в списке смертников". Ее голос дрожит, и я обхватываю ее руками, крепко сжимая.

"Со мной все будет в порядке", — обещаю я.

Она кивает, ее подбородок ударяется о мою макушку. "Я знаю. Пойдем."

Это все, что она говорит, прежде чем отстраниться и войти в переполненный людьми двор прямо перед главными воротами крепости. Инструкторы, командиры и даже наша мать собрались в неформальной обстановке, ожидая, когда безумие за стенами превратится в порядок внутри. Из всех дверей в военном колледже главные ворота — единственные, в которые сегодня не войдет ни один курсант, поскольку у каждого квадранта свой вход и свои помещения. Черт, у всадников своя цитадель. Претенциозные, самовлюбленные ублюдки.

Я следую за Мирой, догоняя ее несколькими быстрыми шагами.

"Найди Даина Аэтоса", — говорит мне Мира, когда мы пересекаем двор и направляемся к открытым воротам.

"Даина?" Я не могу не улыбнуться при мысли о том, что снова увижу Даина, и мое сердцебиение учащается. Прошел год, и я скучала по его мягким карим глазам и по тому, как он смеется, как каждая часть его тела присоединяется к нему. Я скучаю по нашей дружбе и по тем моментам, когда я думала, что при благоприятных обстоятельствах она может перерасти в нечто большее. Я скучала по тому, как он смотрит на меня, как будто я кто-то достойный внимания. Я просто скучала… по нему.

"Меня не было в квадранте всего три года, но, как я слышала, у него все хорошо, и он будет оберегать тебя. Не улыбайся так", — укоряет Мира. "Он будет на втором курсе". Она покачала на меня пальцем. "Не связывайся со второкурсниками. Если ты хочешь переспать, а ты должна" — она поднимает брови — "часто, учитывая, что ты никогда не знаешь, что принесет день, то перепихнись на своем курсе. Нет ничего хуже, чем сплетни курсантов о том, что ты проспал свой путь к безопасности".

"Значит, я могу брать в постель любого из первокурсников, которого захочу", — говорю я с легкой усмешкой. "Только не второго и не третьего курсов".

"Именно." Она подмигивает.

Мы проходим через ворота, покидаем крепость и присоединяемся к организованному хаосу за ее пределами.

Каждая из шести провинций Наварры отправила в этом году свою долю кандидатов на военную службу. Некоторые добровольно. Некоторые приговорены в качестве наказания. Большинство призываются в армию. Единственное, что нас объединяет здесь, в Басгиате, это то, что мы сдали вступительный экзамен — как письменный, так и на ловкость, в успешность которого я до сих пор не могу поверить, — что означает, что мы, по крайней мере, не окажемся в качестве корма для пехоты на передовой.

Атмосфера напряжена от предвкушения, пока Мира ведет меня по истертой булыжной дорожке к южной башне. Главный колледж встроен в бок горы Басгиат, как будто он был вырезан из хребта самой вершины. Разросшееся, грозное строение возвышается над толпой встревоженных, ожидающих кандидатов и их слезливых семей, со своими многоэтажными каменными крепостными стенами, построенными для защиты высокого здания, в котором находится колледж, и оборонительными башенками на каждом из его углов, на одной из которых расположены колокола.

Большая часть толпы выстраивается у основания северной башни — входа в пехотный квадрант. Часть массы направляется к воротам позади нас — квадранту целителей, который занимает южную часть колледжа. Зависть сжимает мою грудь, когда я замечаю, как несколько человек идут по центральному туннелю в архивы под крепостью, чтобы присоединиться к квадранту писцов.

Вход в квадрант всадников — это не что иное, как укрепленная дверь в основании башни, как и вход для пехоты на севере. Но если кандидаты в пехоту могут пройти прямо в свой квадрант на уровне земли, то нам, кандидатам во всадники, придется подниматься.

Мы с Мирой присоединяемся к очереди всадников, ожидая регистрации, и я совершаю ошибку, бросая взгляд вверх.

Высоко над нами, пересекая долину с речным дном, которая разделяет главный колледж и еще более высокую и грозную цитадель квадранта всадников на южном склоне, возвышается парапет — каменный мост, который в течение следующих нескольких часов будет отделять кандидатов в всадники от курсантов.

Не могу поверить, что мне предстоит пересечь его.

"И подумать только, все эти годы я готовилась к письменному экзамену на писца". В моем голосе звучит сарказм. "Я должна была играть на бревне".

Мира игнорирует меня, пока очередь движется вперед, а кандидаты исчезают в дверях. "Не позволяйте ветру колыхать ваши шаги".

Два кандидата впереди нас, женщина рыдает, когда ее партнер отрывает ее от молодого человека, пара вырывается из очереди и в слезах спускается по склону холма к толпе близких, выстроившихся вдоль дороги. Впереди нас нет других родителей, только несколько десятков кандидатов, движущихся к регистраторам.

"Смотрите на камни впереди и не смотрите вниз", — говорит Мира, и черты ее лица напрягаются. "Руки вытянуты для равновесия. Если вьюк соскользнет, брось его. Лучше пусть он упадет, чем ты".

Я оглядываюсь назад, где, кажется, за несколько минут собрались сотни людей. "Может, мне стоит отпустить их первыми", — шепчу я, когда паника сжимает мое сердце. Что, черт возьми, я делаю?

"Нет", — отвечает Мира. "Чем дольше ты будешь ждать на этих ступеньках, — она показывает в сторону башни, — тем больше у твоего страха будет шансов вырасти. Переходите через парапет, пока ужас не овладел вами".

Очередь движется, и колокол звонит снова. Уже восемь часов.

Конечно, многотысячная толпа позади нас полностью разошлась по выбранным квадрантам, все выстроились в очередь, чтобы расписаться в ведомости и начать службу.

"Сосредоточься", — кричит Мира, и я мотаю головой вперед. "Это может прозвучать жестоко, но не ищи там дружбы, Вайолет. Создавай союзы".

Теперь впереди нас только двое — женщина с полной сумкой, чьи высокие скулы и овальное лицо напоминают мне портрет Амари, королевы богов. Ее темно-каштановые волосы заплетены в несколько рядов коротких косичек, которые лишь касаются столь же темной кожи ее шеи. Второй — мускулистый светловолосый мужчина с плачущей над ним женщиной. Он несет еще больший рюкзак.

Я смотрю вокруг пары в сторону стола регистрации, и мои глаза расширяются. "Он…?" шепчу я.

Мира смотрит и бормочет проклятие. "Ребенок сепаратиста? Да. Видишь мерцающую метку, которая начинается на верхней части его запястья? Это реликвия времен восстания".

Я удивленно поднимаю брови. Единственные реликвии, о которых я когда-либо слышала, это когда дракон использует магию, чтобы нанести метку на кожу своего всадника. Но эти реликвии являются символом чести и власти и обычно имеют форму дракона, который их подарил. Эти метки — вихри и порезы, которые больше похожи на предупреждение, чем на утверждение.

"Это сделал дракон?" шепчу я.

Она кивает. "Мама говорит, что дракон генерала Мельгрена сделал это со всеми ними, когда казнил их родителей, но она не была готова к дальнейшему обсуждению этой темы. Нет ничего лучше, чем наказать детей, чтобы удержать родителей от измены".

Это кажется… жестоким, но первое правило жизни в Басгиате — никогда не задавать вопросов дракону. Они склонны кремировать любого, кто покажется им грубым.

"Большинство отмеченных детей, носящих реликвии мятежа, конечно, из Тиррендора, но есть несколько, чьи родители оказались предателями из других провинций…" Кровь отхлынула от ее лица, и она схватилась за лямки моего рюкзака, поворачивая меня к себе лицом. "Я только что вспомнила". Ее голос падает, и я наклоняюсь к ней, мое сердце подпрыгивает от настоятельной необходимости в ее тоне. "Держись, черт возьми, подальше от Ксадена Риорсона".

Воздух вырывается из моих легких. Это имя…

"Это Ксаден Риорсон", — подтверждает она, и в ее взгляде сквозит страх. "Он третьекурсник, и он убьет тебя, как только узнает, кто ты".

"Его отец был Великим Предателем. Он возглавил восстание", — тихо говорю я. "Что здесь делает Ксаден?".

"Все дети лидеров были призваны в армию в наказание за преступления их родителей", — шепчет Мира, когда мы переминаемся с ноги на ногу, двигаясь вместе с шеренгой. "Мама сказала мне, что они не ожидали, что Риорсон прорвется за бруствер. Тогда они решили, что кадет убьет его, но когда его дракон выбрал его…". Она покачала головой. "Ну, тогда уже ничего не поделаешь. Он поднялся до ранга командира крыла".

"Это чушь", — прорычал я.

"Он присягнул на верность Наварре, но я не думаю, что это остановит его, когда речь идет о тебе. Как только ты переберешься через бруствер — а ты обязательно переберешься — найди Даина. Он возьмет тебя в свой отряд, и мы будем надеяться, что он будет далеко от Риорсона". Она крепче сжимает мои ремни. "Держись. Подальше. От. Него."

"Принято к сведению". Я киваю.

"Следующий", — раздается голос из-за деревянного стола, на котором лежат рулоны Квадранта Всадников. Отмеченный всадник, которого я не знаю, сидит рядом с писцом, которого я знаю, и серебряные брови капитана Фицгиббонса поднимаются над его обветренным лицом. "Вайолет Сорренгайл?"

Я киваю, беру перо и подписываю свое имя на следующей пустой строке в свитке.

"Но я думал, что вы предназначены для квадранта писцов", — мягко говорит капитан Фицгиббонс.

Я завидую его кителю кремового цвета, но не могу подобрать слов.

"Генерал Сорренгайл решил иначе", — говорит Мира.

Печаль наполняет глаза пожилого человека. "Жаль. У тебя было столько надежд".

"Клянусь богами", — говорит всадник рядом с капитаном Фицгиббонсом. "Вы — Мира Сорренгайл?" У него отпадает челюсть, и я чувствую отсюда запах его поклонения герою.

"Да". Она кивает. "Это моя сестра, Вайолет. Она будет первокурсницей".

"Если она выживет на парапете". Кто-то позади меня хмыкнул. "Ветер может просто сдуть ее".

"Вы сражались в Страйтморе", — с благоговением говорит всадник за партой. "Они дали тебе орден Талона за то, что ты уничтожила ту батарею в тылу врага".

Хихиканье прекращается.

"Как я и говорила". Мира кладет руку мне на спину. "Это моя сестра, Вайолет".

"Вы знаете дорогу". Капитан кивает и указывает на открытую дверь в турель. Там зловеще темно, и я борюсь с желанием бежать, как черт.

"Я знаю дорогу", — заверяет она его, ведя меня мимо стола, чтобы хмыкающий засранец позади меня мог подписать рулон.

Мы останавливаемся в дверях и поворачиваемся друг к другу.

"Не умирай, Вайолет. Мне бы не хотелось быть единственным ребенком". Она ухмыляется и уходит, проскакивая мимо очереди глазеющих кандидатов, пока слух распространяется о том, кто она такая и что сделала.

"Трудно дожить до такого", — говорит женщина впереди меня, находясь внутри башни.

"Да", — соглашаюсь я, хватаюсь за лямки рюкзака и иду в темноту. Мои глаза быстро привыкают к тусклому свету, проникающему через равноудаленные окна вдоль изогнутой лестницы.

"Сорренгайл как…?" — спрашивает женщина, оглядываясь через плечо, пока мы начинаем подниматься по сотням ступенек, ведущих к нашей возможной смерти.

"Ага." Здесь нет перил, поэтому я держусь рукой за каменную стену, пока мы поднимаемся все выше и выше.

"Генерал?" — спрашивает блондин впереди нас.

"Тот самый", — отвечаю я, быстро улыбаясь ему. Тот, чья мать держится так крепко, не может быть настолько плохим, верно?

"Ух ты. И кожа отличная". Он улыбается в ответ.

"Спасибо. Это любезность моей сестры".

"Интересно, сколько кандидатов упало с края ступеней и умерло, даже не дойдя до парапета", — говорит женщина, глядя в центр лестницы, пока мы поднимаемся выше.

"Двое в прошлом году". Я наклоняю голову, когда она смотрит назад. "Ну, три, если считать девушку, на которую приземлился один из парней".

Карие глаза женщины вспыхивают, но она разворачивается и продолжает подниматься. "Сколько здесь ступенек?" — спрашивает она.

"Двести пятьдесят", — отвечаю я, и мы поднимаемся в тишине еще пять минут.

"Не так уж плохо", — говорит она с яркой улыбкой, когда мы приближаемся к вершине и очередь останавливается. "Кстати, я Рианнон Маттиас".

"Дилан", — восторженно отвечает блондин.

"Вайолет". Я одариваю их напряженной улыбкой, откровенно игнорируя предыдущее предложение Миры избегать дружбы и создавать только союзы.

"Мне кажется, что я всю жизнь ждал этого дня". Дилан перекладывает свой рюкзак на спину. "Ты можешь поверить, что мы действительно можем сделать это? Это мечта, ставшая явью".

Точно. Естественно, все остальные кандидаты, кроме меня, рады быть здесь. Это единственный квадрант в Басгиате, который не принимает призывников — только добровольцев.

"Я, блядь, не могу дождаться". Улыбка Рианнон расширяется. "Я имею в виду, кто бы не хотел оседлать дракона?"

Я. Не то чтобы это не звучало весело в теории. Это так. Просто отвратительные шансы дожить до окончания школы вызывают у меня раздражение.

"Твои родители одобряют?" спрашивает Дилан. "Потому что моя мама уже несколько месяцев умоляет меня передумать. Я твержу ей, что у меня будет больше шансов на продвижение в качестве наездника, но она хочет, чтобы я поступил в квадрант целителей".

"Мои всегда знали, что я хочу этого, так что они меня поддержали. Кроме того, у них есть мой близнец, в котором они души не чают. Рэйган уже живет своей мечтой, вышла замуж и ждет ребенка". Рианнон оглянулась на меня. "А что насчет тебя? Дай угадаю. С таким именем, как Сорренгайл, я готова поспорить, что в этом году ты была первым волонтером".

"Скорее, я была волонтером". В моем ответе гораздо меньше энтузиазма, чем в ее.

"Попался".

"И всадники получают гораздо лучшие привилегии, чем другие офицеры", — говорю я Дилану, когда очередь снова движется вверх. Сзади меня догоняет хмыкающий кандидат, вспотевший и красный. Посмотрите, кто теперь не хихикает. "Лучшая зарплата, больше снисхождения в отношении униформы", — продолжаю я. Всем наплевать, что носят наездники, лишь бы это было черное. Единственные правила, которые применимы к наездникам, это те, которые я запомнил из Кодекса.

"И право называть себя верховным крутым", — добавляет Рианнон.

"И это тоже", — соглашаюсь я. "Почти уверена, что вместе с летной кожей тебе выдают эго".

"К тому же, я слышал, что всадникам разрешается жениться раньше, чем другим квадрантам", — добавляет Дилан.

"Правда. Сразу после выпуска". Если мы выживем. "Я думаю, это как-то связано с желанием продолжить род". Большинство успешных наездников — наследники.

"Или потому что мы умираем раньше, чем другие квадранты", — размышляет Рианнон.

"Я не умру", — говорит Дилан с гораздо большей уверенностью, чем я чувствую, когда он вытаскивает ожерелье из-под своей туники, чтобы показать кольцо, висящее на цепочке. "Она сказала, что будет плохой приметой делать предложение до моего отъезда, поэтому мы подождем до выпускного". Он целует кольцо и заправляет цепочку обратно под воротник. "Следующие три года будут долгими, но они того стоят".

Я сдерживаю вздох, хотя это, возможно, самая романтичная вещь, которую я когда-либо слышала.

"Ты можешь перебраться через парапет", — усмехается парень позади нас. "А вот здесь, на дне оврага, дуновение ветерка".

Я закатываю глаза.

"Заткнись и сосредоточься на себе", — огрызается Рианнон, ее ноги щелкают по камню, пока мы поднимаемся.

Вершина появляется в поле зрения, дверной проем полон мутного света. Мира была права. Эти облака собираются устроить нам хаос, и мы должны оказаться по другую сторону парапета до того, как они это сделают.

Еще один шаг, еще один стук ног Рианнон.

"Покажи мне свои сапоги", — говорю я тихо, чтобы не услышал стоящий за мной придурок.

Она вздергивает бровь, и в ее карих глазах появляется замешательство, но она показывает мне подошвы. Они гладкие, точно такие же, как те, что были на мне раньше. Мой желудок опускается, как камень.

Очередь снова начинает двигаться, останавливаясь, когда мы находимся всего в нескольких футах от проема. "Какой у вас размер ноги?" спрашиваю я.

"Что?" Рианнон моргает на меня.

"Твои ноги. Какой у них размер?"

"Восемь", — отвечает она, две морщинки образуются между ее бровями.

"У меня седьмой", — быстро говорю я. "Это будет чертовски больно, но я хочу, чтобы ты взяла мой левый сапог. Поменяйся со мной". В правом у меня кинжал.

"Мне жаль?" Она смотрит на меня так, будто я сошла с ума, и, возможно, так оно и есть.

"Это сапоги всадника. Они лучше сцепляются с камнем. Пальцы на ногах будут поцарапаны, и вообще ты будешь несчастна, но, по крайней мере, у тебя будет шанс не упасть, если пойдет дождь".

Рианнон смотрит на открытую дверь и на темнеющее небо, а потом снова на меня. "Ты готова обменять сапог?"

"Только пока мы не перейдем на другую сторону". Я смотрю в открытую дверь. Три кандидата уже идут через парапет, широко раскинув руки. "Но мы должны быть быстрыми. Уже почти наша очередь".

Рианнон на секунду поджимает губы в споре, потом соглашается, и мы меняемся левыми сапогами. Я едва успеваю зашнуровать ботинки, как очередь снова движется, и парень, стоящий за мной, толкает меня в поясницу, отправляя, пошатываясь, на платформу и на открытый воздух.

"Пойдемте. Некоторым из нас есть чем заняться на другой стороне". Его голос действует мне на последние нервы.

"Ты сейчас не стоишь таких усилий", — бормочу я, восстанавливая равновесие, пока ветер хлещет по моей коже, а летнее утро густо напитано влагой. Хорошая идея с косой, Мира.

Вершина башни голая, каменные кренделя поднимаются и опускаются вдоль круглой конструкции на высоте моей груди и ничего не делают, чтобы заслонить вид. Овраг и река внизу вдруг кажутся очень, очень далекими. Сколько повозок ждет их там внизу? Пять? Шесть? Я знаю статистику. На парапет претендуют примерно пятнадцать процентов кандидатов в наездники. Каждое испытание в квадранте, включая это, предназначено для проверки способности кадета ездить верхом. Если кто-то не может пройти с ветерком всю длину тонкого каменного моста, то уж точно не сможет удержать равновесие и сражаться на спине дракона.

А что касается смертности? Полагаю, каждый второй всадник считает, что риск стоит славы, или имеет самонадеянность думать, что не упадет.

Я не отношусь ни к тем, ни к другим.

Тошнота заставляет меня держаться за живот, и я вдыхаю через нос и выдыхаю через рот, идя по краю за Рианнон и Диланом, мои пальцы скользят по каменной кладке, пока мы пробираемся к парапету.

Три всадника ждут у входа, который представляет собой не что иное, как зияющую дыру в стене башни. Один с оторванными рукавами записывает имена, когда кандидаты выходят на коварный переход. Другой, сбривший все волосы, за исключением полоски по центру, инструктирует Дилана, когда тот становится на позицию, похлопывая себя по груди, словно спрятанное там кольцо принесет ему удачу. Я надеюсь, что так оно и есть.

Третий поворачивается в мою сторону, и мое сердце просто… замирает.

Он высокий, с развевающимися на ветру черными волосами и темными бровями. Линия его челюсти сильная и покрыта теплой смуглой кожей и темной щетиной, а когда он складывает руки поперек туловища, мышцы на его груди и руках пульсируют, двигаясь так, что я сглатываю. А его глаза… Его глаза оттенка золотистого оникса. Контраст поразительный, даже челюсть сводит — все в нем поражает. Его черты лица настолько суровы, что кажутся высеченными, и все же они поразительно совершенны, словно художник работал над его скульптурой всю жизнь, и по меньшей мере год из них ушел на его рот.

Он самый изысканный мужчина, которого я когда-либо видела.

А живя в военном колледже, я видела много мужчин.

Даже диагональный шрам, пересекающий его левую бровь и отмечающий верхний угол щеки, делает его только горячее. Пламенно-горячим. Обжигающе горячим. Горячим до уровня "попади в беду и тебе это понравится". Внезапно я не могу вспомнить, почему Мира сказала мне не трахаться вне моей группы.

"Увидимся на другой стороне!" Дилан говорит через плечо с возбужденной ухмылкой, прежде чем ступить на парапет, широко раскинув руки.

"Готов к следующему, Риорсон?" — говорит всадник с рваными рукавами.

Ксаден Риорсон?

"Ты готова к этому, Сорренгайл?" спрашивает Рианнон, двигаясь вперед.

Черноволосый всадник переводит взгляд на меня, полностью поворачиваясь ко мне, и мое сердце колотится по самым неправильным причинам. Реликвия мятежников, изгибаясь в вихрях, начинается на его обнаженном левом запястье, затем исчезает под черной униформой, чтобы снова появиться у воротника, где она тянется и вихрем взлетает по шее, останавливаясь у линии челюсти.

"О черт", — шепчу я, и его глаза сужаются, как будто он слышит меня за воем ветра, который рвет мою закрепленную косу.

"Сорренгайл?" Он делает шаг ко мне, и я смотрю вверх… и вверх.

Боже милостивый, я даже не достаю ему до ключицы. Он огромен. Его рост должен превышать шесть футов на четыре дюйма.

Я чувствую себя именно так, как Мира назвала меня — хрупкой, но я киваю, и сияющий оникс его глаз превращается в холодную, неприкрытую ненависть. Я почти чувствую вкус ненависти, исходящий от него, как горький одеколон.

"Вайолет?" спросила Рианнон, подавшись вперед.

"Ты младшая дочь генерала Сорренгайл". Его голос глубок и обвинителен.

"Ты сын Фена Риорсона", — отвечаю я, уверенность от этого откровения оседает в моих костях. Я поднимаю подбородок и изо всех сил напрягаю все мышцы своего тела, чтобы не задрожать.

Он убьет тебя, как только узнает, кто ты. Слова Миры отражаются от моего черепа, и страх застревает у меня в горле. Он собирается бросить меня через край. Он подхватит меня и сбросит прямо с этой башни. У меня никогда не будет возможности даже подойти к парапету. Я умру именно такой, какой меня всегда называла моя мать — слабой.

Ксаден глубоко вдыхает, и мускулы на его челюсти напрягаются один раз. Дважды. "Твоя мать схватила моего отца и следила за его казнью".

Подожди. Как будто у него есть единственное право ненавидеть здесь? Ярость прокатывается по моим венам. "Твой отец убил моего старшего брата. Похоже, мы квиты".

"Едва ли". Его пристальный взгляд пробегает по мне, словно он запоминает каждую деталь или ищет любую слабость. "Твоя сестра — наездница. Думаю, этим объясняется кожаная одежда".

"Думаю, да". Я выдерживаю его взгляд, как будто победа в этом соревновании взглядов обеспечит мне вход в квадрант, а не пересечение парапета позади него. В любом случае, я перейду. Мира не собирается терять обоих своих братьев и сестер.

Его руки сжимаются в кулаки, и он напрягается.

Я готовлюсь к удару. Он может сбросить меня с этой башни, но я не облегчу ему задачу.

"Ты в порядке?" спрашивает Рианнон, ее взгляд перескакивает между Ксайденом и мной.

Он смотрит на нее. "Вы друзья?"

"Мы познакомились на лестнице", — говорит она, расправляя плечи.

Он смотрит вниз, замечая наши несовпадающие туфли, и поднимает бровь. Его руки расслабляются. "Интересно".

"Ты собираешься меня убить?" Я поднимаю подбородок еще на дюйм.

Его взгляд сталкивается с моим, когда небо разверзается, и дождь обрушивается потоком, за секунды пропитывая мои волосы, кожу и камни вокруг нас.

Крик разрывает воздух, и мы с Рианнон оба обращаем свое внимание на парапет как раз вовремя, чтобы увидеть, как Дилан поскользнулся.

Я задыхаюсь, сердце подпрыгивает в горле.

Он ловит себя, зацепляясь руками за каменную мостовую, в то время как его ноги бьются под ним, пытаясь найти опору, которой нет.

"Подтянись, Дилан!" кричит Рианнон.

"О боги!" Моя рука летит, чтобы прикрыть рот, но он теряет хватку на скользком от воды камне и падает, исчезая из виду. Ветер и дождь крадут все звуки, которые его тело могло бы издать в долине внизу. Они украли и звук моего приглушенного крика.

Ксаден не сводит с меня глаз, молча наблюдая за мной взглядом, который я не могу истолковать, когда я возвращаю свой полный ужаса взгляд к его.

"Зачем мне тратить силы на то, чтобы убить тебя, если парапет сделает это за меня?" Злая улыбка кривит его губы. "Твоя очередь".

Существует ошибочное мнение, что в квадранте Всадников принято убивать или быть убитым. Всадники, в целом, не убивают других кадетов… если только в этом году нет нехватки драконов или кадет не является помехой для их крыла. Тогда все может стать… интересным.

— Гид майора Афендры по квадранту Всадников

(Неавторизованное издание)