ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

Я думаю, что сегодня я могу умереть.

Воздух проносится мимо, а мой желудок словно находится где-то надо мной.

Потому что я падаю.

Бесконечно падаю.

Таирн ревет, и паника, высота этого рева заставляет меня открыть глаза настолько, что я вижу, как он ныряет за мной, но я не чувствую его в своей голове, не чувствую своих ног на полу Архива, не могу получить доступ к своей силе. Я отрезана, я больше не заземлена.

Моя спина врезается во что-то, выбивая дыхание из легких, замедляя мой спуск, но не останавливая его, и мерцающее золото поднимается и исчезает вокруг меня. Ветер стихает, крики хаоса и разрушения затихают, но огонь внутри бушует, поглощая меня огненными зубами. Время.

Андарна остановила время с той силой, которая у нее осталась.

Я на ее спине, падаю… потому что она недостаточно сильна, чтобы нести меня, но достаточно храбра, чтобы влететь в эту битву. Теперь и мои глаза горят. Она не должна быть здесь. Она должна быть на форпосте, в безопасности от виверна в три раза больше ее.

Остались ли еще виверны? Мы их всех перебили?

Когда время снова начинается, ветер хлещет по моей открытой коже, я соскальзываю с ее спины и оказываюсь под сильными человеческими руками.

"Вайолет". Я знаю этот глубокий, панический голос. Ксаден. Но я не могу пошевелиться, не могу даже разжать губы, чтобы закричать от боли, когда он надавливает на рану. "Черт, это, должно быть, яд. Ты должна бороться с ним".

Яд. Кинжал с зеленым наконечником.

Но какой яд может парализовать меня не только физически, но и магически?

"Я позабочусь о тебе. Просто… просто живи. Пожалуйста, живи".

Конечно, он хочет, чтобы я жила. Я — неотъемлемая часть его выживания.

Мне требуется вся моя сила, но мне удается на секунду приподнять веки, и откровенный страх в его глазах заставляет мое сердце забиться, прежде чем я теряю сознание.

…

"Может быть, это не яд", — говорит кто-то глубоким голосом, когда я просыпаюсь, но не могу открыть глаза. Может быть, Гаррик? Боги, все болит. "Может, это магия".

"Ты видел, как она метнула молнию прямо в голову тому венину?" — спрашивает кто-то.

"Не сейчас", — практически рычит Бодхи. "Она спасла твою гребаную жизнь. Она спасла все наши жизни".

Но я не спасла. Солейл и… Лиам мертвы.

"Ее кровь черная", — огрызается Ксаден, и его руки сжимаются, прижимая меня к груди.

"Это должен быть яд", — плачет Имоджен — звук, которого я никогда от нее не слышала. "Посмотри на это! Мы должны вернуть ее в Басгиат. Нолон, возможно, сможет помочь".

Да. Нолон. Они должны отвезти меня в Нолон. Но я не могу сказать этого, не могу заставить свои губы двигаться, не могу даже протянуть руку по мысленным путям, которые стали для меня такими же привычными, как дыхание. Быть отрезанным от Таирна, от Андарны… от Ксадена — это пытка сама по себе.

"Это двенадцатичасовой перелет". Голос Ксадена повышается. "И я уверен, что у нее сломана рука".

Я буду мертва через двенадцать часов. Обещание сладкого забвения уже витает на краю моего сознания, обещание покоя, если я соглашусь просто отпустить его.

"Есть место ближе", — тихо говорит Ксаден, и я чувствую, как его пальцы проводят по моей щеке. Движение нервирующе нежное.

Еще одна волна огня поглощает меня, обжигая каждый нерв, но все, что я могу сделать, это лежать и терпеть.

Пусть это прекратится. Боги, пусть это прекратится.

"Ты не можешь быть серьезным". Чей-то голос понижается до шипения.

"Ты подвергнешь риску все", — предупреждает Гаррик, когда сон наваливается на меня, единственное спасение от жгучей боли.

Таирн ворчит так громко, что у меня вибрирует грудная клетка. По крайней мере, он рядом.

"Я бы не стала повторять это снова, — бормочет Имоджен, — иначе он наверняка тебя съест. И не забывай, если она умрет, есть чертовски хороший шанс, что и Ксаден тоже".

"Я не говорю, что он не должен, просто напоминаю ему, каковы ставки", — отвечает Гаррик.

Чувствует ли Таирн разрыв между нами? Страдает ли он так же, как я? Меч тоже был отравлен? Может ли Андарна летать? Или ей нужно поспать?

Спать. Вот чего я хочу. Прохладный, блаженный, пустой сон.

"Мне плевать, что со мной будет!" Ксаден кричит на кого-то. "Мы уходим, и это приказ".

"Не нужно приказов, парень. Мы спасем ее". Это Бодхи. Я думаю.

"Соответствуй своему прозвищу и борись с этим, Насилие", — шепчет Ксаден мне на ухо. Затем он говорит громче, кому-то дальше: "Мы должны доставить ее к нему. Мы едем". Я чувствую сдвиг, когда он начинает идти, но агония движения против раны слишком сильна, и я исчезаю в черноте.

…

Проходят часы, прежде чем я снова просыпаюсь. Может быть, секунды. Может быть, дни. Может быть, это навсегда, и Малек приговорил меня к вечным пыткам за мое безрассудство, но я не могу заставить себя пожалеть о том, что спасла их.

Может, будет лучше, если я умру. Но тогда может умереть Ксаден.

Что бы ни было между нами сейчас, я не хочу его смерти. Я никогда этого не захочу.

Порывы ветра у моего лица и ритмичное биение крыльев говорят о том, что мы летим, и мне требуется вся энергия, чтобы поднять хоть одно веко, когда мы пролетаем над скалами Дралора. Тысячефутовое падение безошибочно. Именно благодаря ему восстание Тирриша стало не только возможным, но и почти успешным.

Яд обжигает каждую вену, каждое нервное окончание в моем теле, бесконтрольно проходя через меня, замедляя сердцебиение. Даже ирония в том, что я умру от яда, о котором я знаю не понаслышке, не может заставить меня собраться с силами, чтобы заговорить, предложить какие-либо мысли о противоядии. Как я могу, если я даже не знаю, что на мне использовали? Еще несколько часов назад я даже не знала о существовании венина за пределами басен, а теперь нет ничего, кроме боли и смерти.

Это лишь вопрос времени, а мое время коротко.

…

Смерть была бы предпочтительнее, чем еще секунда существования в этом костре тела, но, видимо, это милость, которой мне не дано, раз меня толкают в сознание.

Воздух. Воздуха не хватает. Мои легкие с трудом вдыхают.

"Ты уверен в этом?" спрашивает Имоджен.

Каждый шаг Ксадена вызывает новую волну агонии, которая начинается в моем боку и прокатывается по всему телу.

"Прекрати, блядь, спрашивать его об этом", — огрызается Гаррик. "Он принял решение. Поддержи его или убирайся к чертовой матери, Имоджен".

"И оно плохое", — отвечает другой мужчина.

"Когда у тебя на спине сто семь шрамов, тогда и принимай эти гребаные решения, Киаран", — рычит Бодхи.

Рев Таирна пугает меня, и я дергаюсь, что только усиливает и без того неописуемую пытку, терзающую мое тело.

"Что это было?" спрашивает Гаррик откуда-то слева.

"В основном он сказал, что приготовит меня заживо, если я провалюсь", — отвечает Ксаден, прижимая меня ближе. Думаю, эта часть связи все еще в силе. Моя щека прижимается к его плечу, и я клянусь, что чувствую, как он проводит поцелуем по моему лбу, но это не может быть правдой.

Нельзя хранить секреты от того, кто тебе дорог, не говоря уже о секретах, которые в любую секунду могут стоить мне жизни, если судить по заикающемуся биению моего сердца.

Оно изо всех сил пытается перекачать жидкий огонь, который прижигает мои вены.

Боги, как бы я хотела, чтобы он просто дал мне умереть.

Я заслуживаю этого. Лиам мертв из-за меня. Я настолько слаба умом, что даже не поняла, что Даин забрал мои воспоминания и использовал их против меня — против Лиама.

"Ты должна бороться, Ви", — шепчет Ксаден мне в лоб, пока мы двигаемся. "Ты можешь ненавидеть меня сколько угодно, когда проснешься. Ты можешь кричать, бить, бросать в меня свои гребаные кинжалы, мне все равно, но ты должна жить. Ты не можешь заставить меня влюбиться в тебя, а потом умереть. Ничего из этого не стоит без тебя". Он говорит так искренне, что я почти верю ему.

Именно это и привело меня в эту ситуацию в первую очередь.

"Ксаден?" — раздается знакомый голос, но я не могу его различить. Может быть, Бодхи? Один из второго курса? Так много незнакомцев. И никаких друзей.

Лиам мертв.

"Ты должен спасти ее".

Вы все трусы.

— Последние слова Фена Риорсона (отредактировано)