23. Серенада для прекрасной донны

— Ну на чёрта вы так надрались, — ворчал Трончиталь, подпирая Хоэля плечом.

— Куда — надрался? — протянул тот. — Да я трезв, как монашка во время поста.

Трончиталь только хмыкнул:

— Посмотрели бы на себя со стороны. Видок еще тот.

— А, пустяки… — Хоэль пощупал опухшую скулу. — Ты же знаешь, что на мне всё заживает, как…

— Как на собаке, да, — закончил бывший оруженосец. — Но только лезть на кинжалы с голыми руками не нужно было.

— Как — с голыми? — обиделся Хоэль и остановился посреди улицы. — У меня была лавка!

— Идите уже, — Трончиталь пихнул его, понуждая переставлять ноги. — Увидит вас донья в таком виде, и вы ей ни под каким соусом милы не будете.

— Я ей и так не сильно нравлюсь, — доверился Хоэль.

— Не удивительно, — буркнул оруженосец.

— Я ей многим обязан, — продолжал поверять ему Хоэль.

— Вы мне это уже сто раз говорили.

— Она такая красивая, — Хоэль опять остановился — прямо посреди улицы, запрокинул голову, подставляя лицо луне, и закрыл глаза.

— Опять!.. — почти простонал Трончиталь. — Да, она красивая. Топайте, давайте!

— Давать — не мужское дело, — отрезал Хоэль, но от любовных грез очнулся и довольно бодро пошел по улице. — Она красивая, — завздыхал он уже через пять шагов, только спряталась, как улитка в свое черное платье…

— Что? — переспросил Трончиталь, услышав что-то новенькое.

Хоэль промолчал, но оруженосец понял его правильно.

— Похоже, вы хотите сорвать с нее платье, — произнес он многозначительно.

— Нет, не сорвать, — замотал головой Хоэль. — Ты рассуждаешь, как конюх! С ней нельзя силой, она — слишком хрупкий цветок. Но и по своей воле она этого не сделает. Я пытался, только что-то не получается.

— А что вы делали? Стихи ей читали?

— Читал, — отмахнулся Хоэль.

— А цветы дарили? Конфеты?

— Нет, я ей купил чулки…

— Чулки — это хорошо. Но поверьте моему опыту, знатные доньи любят не вещи. Вещи ценит голытьба, а благородным и богатым доньям нужно внимание.

— Я был внимателен, как… как… — слов для выражении мыслей не хватило, и Хоэль попытался помочь собственному красноречию, изобразив что-то на пальцах.

— Конфеты, цветы, серенады, — деловито сказал Трончиталь. — И ни одна красотка перед вами не устоит.

— Ты думаешь? — засомневался Хоэль.

— Я — знаешь, — отрезал Трончиталь.

— Может ты и прав, — Хоэль оглянулся, кого-то высматривая на темной улице.

— Кого ищете?

— Музыканта… Как петь серенаду без музыканта?

— Час от часу не легче! Сейчас за полночь!

— Так серенады поют ночью, голова твоя капустная, — сказал Хоэль, погладив Трончиталя по макушке.

— Проспитесь и споете завтра ночью, — пошел на компромисс бывший оруженосец.

— Стану я откладывать на завтра такое приятное занятие!

— Да где вы найдете музыканта ночью?! — потерял терпение Трончиталь. — Идемте уже домой! Проспитесь, а потом уже делайте глупости!

— Здравый совет, — признал Хоэль. — Так и сделаем.

Катарина не могла уснуть до полуночи — сон так и не шел, потому что муж болтался непонятно где. Сначала она сердилась, что он слишком веселится, потом злилась, представляя, что в таверне, куда он отправился с Трончиталем, наверняка будут сговорчивые девицы, которые задерут подол не только для демонстрации чулок. Чувства были настолько сильны, что Катарина не пошла в садовый домик, а тут же, за столом, написала мадригал:

Любовь и ревность об руку идут,

И мне не сбросить их коварных пут.

Избавиться я от любви мечтал,

Но тут же в цепи ревности попал

Вскричал: «О ревность, тигра ты сильней!

Твой яд мучительнее яда змей!

Клыки твои, что гложут исступленно,

Страшней зубов ливийского дракона!

Уйди же прочь! Изыди! Пропади!

Дай сердцу биться без препон в груди!».

Но лишь ослабит ревность путы, вновь

Мучительно пленит меня любовь.

Пока мысли были заняты стихами, было легче, но как только мадригал был написан, тревоги вернулись с новой силой. Катарина вспомнила, что на премьере уличной пьесы Хоэля уже хотели убить. А вдруг на него напали и сейчас?..

В груди похолодело, и Катарина метнулась от окна к порогу и обратно.

Надо ли собрать слуг и идти разыскивать Хоэля?

Но она тут же отказалась от этой безумной идеи — бродить отрядом в ночи, отыскивая мужа. Это смешно, это позорно, совершенно недостойно герцогини дель Астра. Значит, остается только ждать?

Переодевшись в ночную рубашку, укрыв плечи шалью, Катарина сидела в кресле, подтянув колени к груди, и вздрагивала от каждого шороха.

К трем часам усталость взяла свое, и она задремала, свернувшись в кресле клубочком. Ей виделось что-то тревожное, даже страшное — кто-то гнался за ней, или она пыталась найти выход и не находила…

Катарина вскочила с бешено колотящимся сердцем, еще не понимая, что ее разбудило. В первую секунду ей показалось, что где-то орет осел, которому отрезают уши.

Что это?! Кто-то издевается над животным? Но почему в ее саду?

Первым порывом Катарины было позвонить в колокольчик, вызывая горничную, поручить ей разбудить Эбрурио и выгнать охальников вон, но рука ее замерла на полпути, потому что дикие крики вдруг обрели смысл:

— На призыв мой тайный и страстный,

О, друг мой прекрасный,

Выйди на балкон.[1]

Катарина подумала, что сходит с ума, потому что узнала и голос, и песню. Это… это ее муж распевал, вернее, орал популярную любовную серенаду на всю улицу!

Едва не уронив с подоконника вазу с цветами, Катарина отдернула занавеску, поняла раму и высунулась по пояс.

В свете луны, среди розовых кустов стоял Хоэль, прижав одну руку к груди, а вторую вскинув к небу, и с надрывом выводил очередной куплет:

— Озари тьму ночи улыбкой,

И стан твой гибкий

Обниму любя.

Катарина в ужасе прижала ладони к щекам, потому что в доме напротив уже загорались окна.

— Прекратите! — в панике позвала она мужа. — Сейчас же прекратите!

Он замолчал, а потом какой-то странной походкой — ковыляя и шатаясь — затрусил к ее окну.

— Точно, вот здесь же ваше окно, донья Кошечка! — услышала Катарина его радостный голос и поняла, что Хоэль безбожно пьян. — Ничего, я начну заново, чтобы вы всё услышали…

И он завел с еще большим воодушевлением:

— На призыв мой тайный и страстный…

— Замолчите! — взвизгнула Катарина, увидев, что кое-кто из соседей выскочил во двор, подсвечивая фонарями. — Вы всех переполошили!

— Я знаю, что певец я — так себе, — тут же отозвался Хоэль, — но это от души… Не обижайте…

— Мамочка! — зашептала благородная донна, чувствуя себя сейчас маленькой испуганной девочкой.

Через улицу уже бежали мужчины, спрашивая друг у друга, что случилось, а в окнах белели чепцы — это выглядывали любопытные кумушки и громко переговаривались.

— Замолчите! Умоляю! — зашипела Катарина в темноту. — Заходите в дом, Хоэль!

— Но я еще не допел, — удивился он и начал новый куплет, где говорилось, что город спит, объятый тишиною, и если любимая выйдет на балкон, то никто из соседей этого не заметит.

Не заметит! Как можно было не заметить этот чудовищный рев?!

Вне себя от ужаса и стыда, Катарина взмолилась:

— Здесь нет балкона! Хоэль, прекратите!

Этот аргумент певца поразил.

— Нет балкона?! — Хоэль потоптался, задирая голову. — Вот я оплошал…

— Эй, там! — раздался вдруг разгневанный вопль по ту сторону забора, и Катарина узнала голос дона Гонсало — секретаря суда и крайне раздражительного человека. — Вы с ума сошли, в Каса-Пелирохо?! Ночью, когда почтенные люди спят…

— Скорее заходите в дом, Хоэль! — зашептала Катарина, чуть не плача.

— Одну минуточку, донья, я сейчас все улажу, — пообещал Хоэль тоже шепотом, а потом заорал: — Ты чего взъелся? Не слышишь — я пою серенаду!

— Поёте?! Теперь это называется пеньем?! А ну, замолчите немедленно и дайте спать!

Ждать чуда больше не было смысла, и Катарина, набросив халат и натянув домашние туфли, бросилась спасать положение.

[1] Здесь взяты слова из «Серенады Смита» оперы Ж.Бизе «Пертская красавица». Конечно, она была написана в 19 веке, но — простите автора! — именно эта песня идеально подходит для сюжета.)))

Она выскочила из дома, растолкав заспанных слуг, которые толпились в коридоре, взволнованно обсуждая, что происходит — война ли, нападение разбойников или еще какое несчастье.

Следом за донной осмелился последовать только верный Эбрурио, вооружившийся ради такого случая заржавленной шпагой, ножны от которой были потерны еще в прошлом веке.

Обежав дом, Катарина успела как раз вовремя — когда ее муж втолковывал белому, как снег, дону Гонсало необходимость исполнения серенады именно сегодня ночью и именно собственной жене.

— Она такая нежная, утонченная, — разглагольствовал Хоэль, удерживая дона Гонсало за шею, отчего благородному дону пришлось почти повиснуть на заборе, — женщины, подобные ей, ценят красоту и обходительность… а я, дурак, подарил ей шелковые чулки… Представляешь? — он удрученно покачал головой, а потом подозрительно спросил: — Ты согласен?

— Да-а… — проблеял дон Гонсало.

Катарина заметила, что улица опустела, но голов в окнах прибавилось. Упоминание о подаренных чулках вогнало ее в краску, но она бросилась прямо по клумбам и вцепилась в руку мужу:

— Отпустите дона Гонсало, прошу вас!

— Почему? — удивился Хоэль. — Мы с ним очень хорошо беседуем… Хотя этот шельмец и огрел меня палкой…

— Думаю, произошло недоразумение, — Катарина лихорадочно гладила мужа по плечам, призывая успокоиться. — Отпустите дона Гонсало и пойдемте домой. Серенада была чудесна, но теперь нам всем пора отдохнуть.

— Вам правда понравилось, донья? — оживился Хоэль, сразу позабыв про дона Гонсало, а тот, почувствовав свободу, во всю прыть рванул к своему дому.

— Правда, — вздохнула Катарина. — А теперь идемте. Ночь на исходе, а вы подняли на ноги всю улицу.

— Главное — вам понравилось, — Хоэль вдруг подхватил Катарину на руки и понес к дому.

— Немедленно отпустите! — залепетала она, схватив его за шею. — Вы пьяны! Вы меня уроните!

— Я вас уроню? — он хохотнул. — Даже не надейтесь.

В темноте Катарина заметила вытянувшееся лицо Эбрурио — бледным пятном, не заслуживающим внимания, и приникла к мужу, вся дрожа и от страха, и от волнения. Ни разу в ее прошлой жизни ей не доводилось побывать у мужчины на руках. А этот — несмотря на то, что был пьян — нес ее легко, как пушинку, и бережно, как будто она была самым дорогим сокровищем.

— А вы зачем собрались? — удивленно спросил Хоэль, обнаружив столпившихся в коридоре слуг.

Коридор опустел за считанные секунды, и последним в дом прокрался Эбрурио, стараясь ни за что не задеть шпагой. Хоэль не заметил его и понес Катарину наверх, безошибочно ступая по лестнице. Он даже ни разу не споткнулся, и это немного успокоило благородную донну.

— Вы как будто в темноте видите, — заметила она.

— Есть такое, — ответил муж.

— Только почему-то вы идете не в свою спальню.

— А разве мы идем не в нашу спальню?

Катарина подумала, что не такой уж он и пьяный. Или особенно сообразительный в некоторых случаях.

— Вообще-то, идете вы, — мягко сказала она, продолжая обнимать его за шею, — а я вынуждена вам подчиниться. Вы ведь лишили меня свободы передвижения.

— Вы такая умненькая, — он засмеялся и толкнул ногой дверь, — я ни черта не понял, но то, что вы решили мне подчиняться — это мне нравится.

— Вы рано обрадовались, — осадила его Катарина. — Подчиняться вам я буду до тех пор, пока это подчинение не пойдет в ущерб моим интересам. А мои интересы…

Хоэль поставил ее на ноги и развернул лицом к себе, взяв за плечи. Ладони его скользнули по рукам Катарины — до локтя и обратно, скользнули медленно, ласково.

— …а мои интересы сейчас не совпадают с вашими, — сказала она многозначительно.

И все же она очень волновалась больше, чем хотела бы. Даже ладони вспотели. Конечно, пьяный мужчина был далек от любовного идеала, и совершенно не походил на рыцаря в сверкающих латах, но когда он вот так смотрит, и вот так трогает — сдерживая страсть, словно прося разрешения действовать дальше. А она может запретить или… уступить.

— Вы пьяны, Хоэль, — Катарина осторожно освободилась из его рук. — Хорошо бы вам отдохнуть.

— А я не устал, — заверил он ее. — Но почему вы убегаете? Вы же сказали, вам все нравится.

— Уже поздно, — ответила она уклончиво. — Идите к себе.

Хоэль помрачнел, уставившись на пламя светильника. Катарина почувствовала себя неловко и тут же мысленно приказала себе быть твердой — жалеют мужчин только глупышки. Жалеют, а потом сами же и страдают. Она постаралась незаметно вытереть руки о халат и вдруг обнаружила, что пальцы и ладони перепачканы в чем-то буром, липком. И это совсем не пот.

— Хоэль, — сказала Катарина, и голос ее дрогнул. — Это кровь. Вы ранены?

— Нет, не ранен, — ответил он нехотя.

— Но это кровь!

— Да просто царапина. Ерунда.

Но Катарина не купилась на его отговорки.

— Это… это дон Гонсало?! Он ударил вас! — она принялась ощупывать мужа, пытаясь определить, где рана.

— Вы точно спятили, донья, — Хоэль протестовал, но от рук жены и не думал уклоняться. — Будто бы мне что-то сделалось от палки.

— Не скрывайте от меня ничего! — рассердилась Катарина, стаскивая с него куртку. — Что произошло?

— Ничего.

— Ничего?

— Ну, немножко подрался, — признал Хоэль, когда Катарина принялась снимать с него рубашку. — Да, вы правы. Что-то не заметил сразу. Адская боль!

Наконец-то Катарина обнаружила длинную царапину на плече мужа. Не особенно глубокую, но и этого было достаточно, чтобы задрожали руки и сердце.

— Во что вы опять ввязались? — выговаривала она мужу, пока смывала запекшуюся и свежую кровь и осторожно втирала заживляющую мазь. — Что за безрассудство?! Хотите подкрепить сплетни о том, что я приношу несчастья всем своим мужьям?! — она сказала это сгоряча, не подумав, просто очень испугалась да и разволновалась.

Но на Хоэля это, как ни странно, произвело впечатление.

— А вы верите, что приносите несчастья именно вы? — спросил он резко.

— Нет, я не настолько суеверна, — ответила Катарина, избегая встречаться с ним взглядом.

— Надо быть дураком, чтобы верить в это, — продолжал Хоэль. — Вы — самая добрая, милая и красивая женщина, что я когда-либо встречал.

— Это продолжение вашей чудесной серенады? — не удержалась от смеха Катарина, но одновременно ей стало грустно.

— Я сейчас как на духу говорю.

— И говорите неправду, — сказала она.

Повязка уже была наложена, но Катарина не могла заставить себя отойти от мужа. Он сидел на стуле, обнаженный до пояса, и она легонько гладила его по плечам, наслаждаясь ощущением силы, исходившим от него — мышцы были, как каменные, и ни одного шрама на коже, как на полированном дереве.

— Почему это неправду?! — возмутился Хоэль.

— Потому что, — Катарина отошла к столу, собирая в корзину бинты и мази. — С кем вы подрались?

— Какие-то пришлые, — ответил он равнодушно, и Катарина поняла, что он обиделся.

На что, интересно? Что она обвинила его во лжи? Но она-то была права — господин Хоэль видел ее не единожды, но проникся почему-то только сейчас, напрочь позабыв о первой встрече. Это Катарина должна была обижаться.

— Что вы не поделили с пришлыми?

— Они мне не рассказали, — хмыкнул он и удрученно закончил. — А серенада вам не понравилась.

Катарина смотрела, как он подпер голову, поставив локти на колени. Волосы упали, закрывая лицо. Можно подумать, дон Дракон и в самом деле искренне старался. Взяв шелковую ленточку и вооружившись гребешком, донна причесала мужа и подвязала ему волосы пониже затылка. Хоэль замер и не шевелился, пока она не закончила.

— Как вы решились на такое? — спросила Катарина, нехотя заканчивая свою нехитрую работу. Было удивительно приятно прикасаться к непокорным волосам, проводить по ним гребнем. Это было… очень интимно, так по-семейному, спокойно. — Сейчас опять сплетням не будет конца.

— Ну и пусть, — заявил Хоэль. — Не мы ведь станем сплетниками.

— Но мы будем объектом сплетен. Вам не надоело все время устраивать скандалы, Хучо?

Он оглянулся, подозревая насмешку, но жена была абсолютно серьезна.

— Я ценю ваши старания, — сказала она, — но не стоило. Право, не стоило.

— Серенады, конфеты, цветы… — вдруг пробормотал он.

— Что?

— Серенады, конфеты, цветы, — повторил он громче и с раздражением. — Дурак Кочерыжка воображал, что он разбирается в женщинах!

— О! Так это было начало полномасштабного завоевания! — Катарина расхохоталась.

Хоэль смотрел на нее, смеющуюся, и раздражение постепенно исчезало с его лица.

— Когда вы смеетесь… — начал он, и глаза вспыхнули, но Катарина сразу же остановила готовый разгореться пламень.

— Понимаю советы вашего друга, но… не вздумайте им последовать. Все попадания будут мимо.

— Мимо?

— Совершенно мимо цели, — подтвердила она. — Конфеты я люблю только шоколадные, с вишневым ликером, а таких вы здесь не найдете. Лишь в столице, в королевской кондитерской. Из цветов люблю розы, но самые лучшие растут в моем саду. Так что и тут вы бы меня не удивили. Но старания я оценила, и они должны быть вознаграждены.

Хоэль сразу же оживился, но спросить про награду не успел.

— Вы получаете поцелуй и идете спать, — сказала Катарина тоном, не терпящим возражений. — От вас так разит вином, что у меня уже голова кружится, — она быстро поцеловала мужа в щеку, на секунду прижавшись к нему — такому сильному, крепкому, как скала, а потом отстранилась и указала на дверь. — Ваша спальня готова, добрый дон. Через дверь, по коридору.

— Через дверь? — протянул он с таким разочарованием, что снова рассмешил Катарину.

— Я позову кого-нибудь, чтобы помогли вам дойти до кровати и раздеться, — сказала она и поскорее распахнула двери, пока решимость выпроводить мужа не растаяла. А она и в самом деле была близка к поражению.

Подумать только! Он решил завоевывать ее стихами, цветами и конфетами! Как мило для генерала, покорившего половину страны!

В коридоре маячила чья-то тень, и едва Катарина открыла рот, чтобы позвать, человек с готовностью шагнул к ней. Это был Трончиталь, и было видно, что ему крайне неловко.

— Можно забрать этого олуха? — спросил он тихо и смущаясь. — Простите, донья, но когда ему в башку что-нить втемяшится — останавливать бесполезно.

— Я это заметила, — кивнула Катарина благосклонно. Несмотря ни отвратительные манеры и вид головореза, оруженосец ей нравился. Получается, это он посоветовал ее мужу завоевывать благосклонность жены цветами. Вот уж не ожидалось такой тонкости от вояки. Да и по виду он был совсем не пьян, как и положено верному слуге, взявшемуся охранять хозяина, когда тому захотелось расслабиться. — Могу я поручить его вам? Отведите его в спальню…

— Можно зайти? — спросил он, продолжая топтаться на месте.

— Да, прошу вас, — распахнув пошире двери, Катарина наблюдала, как Трончиталь уговаривает Хоэля убраться.

Наконец мужчины удалились по коридору, потом было слышно, как ворчит Трончиталь, о чем-то выговаривая хозяину. Катарина продолжала стоять на пороге, пока оруженосец не вышел из спальни, нахлобучивая мятую шапку, но, увидев донну, тут же снял головной убор и поклонился.

— Как он? — спросила Катарина.

— Уснул прежде, чем лег, — ответил бывший оруженосец.

— Вы хорошо устроились в мансарде?

— Да, вы очень добры, — он снова неловко поклонился. — Спокойной ночи, донья.

— Подождите, дон Трончиталь, — окликнула она, и он подошел — с явной неохотой.

— Я узнала, что мой муж продал своего коня… — она не решилась повторить кличку, но Трончиталь сделал это за нее.

— Мордоворота? — уточнил он, будто был еще какой-то конь.

— Верно, — Катарина постаралась сдержать улыбку. — Как получилось, что конь оказался у вас?

— Когда хозяина арестовали, он велел мне позаботиться о Мордовороте, — рассказал Трончиталь. — И денег сразу дал, чтобы я его содержал как следует — и кормил, и конюшню ему обеспечил. Дон Мальчеде сразу бы Мордоворота прирезал — в отместку. Хозяин переживал за коня.

— Похоже, он был очень привязан к этому животному…

— Привязан, — Трончиталь фыркнул. — Да он в этой животине души не чаял. Я вообще чуть умом не поехал, когда он сказал, что хочет Мордоворота продать.

— Конь был так ему дорог?

— Да он над ним дрожал больше, чем над женой, — заявил Трончиталь, но сразу же смешался и забормотал, что совсем не то хотел сказать. — Просто Мордоворот столько раз спасал хозяину жизнь…

— А донна Чечилия таких подвигов не совершила, — закончила Катарина.

Ей стало обидно. И за себя, и за незнакомую ей Чечилию. Она видела дочь графа Мальчеде всего один раз, после своего второго брака, когда они с мужем посещали столицу, да и то помнила очень смутно. Но услышать, что Хоэль ценил коня больше жены…

— Донна Чечилия совершала другие подвиги, — сказал Трончталь необыкновенно сухо.

— Какие? — Катарина ждала ответа, но зря.

— Разболтался я, — бывший оруженосец насупился. — Не мне обсуждать хозяев. Разрешите удалиться, донья? Я тоже сегодня вечером малость перебрал.

— Вы не обсуждаете, — сказала Катарина мягко, призвав на помощь всю свою дипломатию. — Вы просто рассказываете мне о прошлой жизни моего мужа. Мы так мало знаем друг о друге, а дон Хоэль весьма скрытен, если вы заметили. Поэтому вы меня очень обяжете если…

Ей не пришлось долго уговаривать, и вскоре они с Трончиталем устроились в коридоре у окна, и бывший оруженосец поверял Катарине тайны прежней жизни:

— Донна Чечилия не слишком хорошо относилась к хозяину. Не было у них мира. Да и надо быть пустоголовым ослом, чтобы думать, что между хозяином и благородной донной будут любовь и лад.

— Почему это? — спросила Катарина, обиженная такой категоричностью.

— Потому что не пара вы, простите мою прямоту, — сказал Трончиталь, как отрезал. — Донна Чечилия тоже была красивая и образованная, а как все закончилось…

— А что, собственно, произошло? — Катарина изобразила самый невинный вид. — Об этом столько сплетничали, но я уверена, что не знаю и четверти правды…

Трончиталь почесал за ухом:

— Да и я толком ничего не знаю, хотя был тогда в замке. Поругались они, заперлись в спальне, а потом донна Чечилия в крик. Ее отец велел сломать двери, заходим — а там хозяин, а донья лежит с проломленной головой.

— Он проломил? — спросила Катарина, у которой от такого незамысловатого рассказа похолодело сердце.

— А кто еще? — удивился бывший оруженосец. — Хозяин всегда был крут, и рука у него тяжелая. 152e1bc

— Он сказал — за что?

— Нет, он молчал, донья. Хотя граф на него с кулаками набросился, требовал ответа — а он даже не защищался. И все время молчал.

Катарина погрузилась в невеселые размышления, и Трончиталь засеменил в сторону лестницы, спеша удалиться. Он и в самом деле слишком разболтался, и не был уверен — похвалит ли его за это хозяин, если узнает.

— Дон Трончиталь, — окликнула его Катарина, когда он уже поднялся до середины лестницы. — А кому продали… Офико?

— Тому дону, что выходил от вас, — последовал ответ. — Такой холеный, весь из себя. Забыл, как зовут.

— Дону Тадео?!

— Вот-вот, — подтвердил Трончиталь. — Он прямо заплакал, когда увидел Мордоворота. Хоть и похож на девицу, а сразу ясно, что толк в лошадях знает. Спокойной ночи, донья.

— Спокойной ночи, — пробормотала Катарина.