Глава 22

Я опрометью бросилась по залу к лестнице. Пока этот малахольный вспоминал, как дышать, стоя, согнувшись пополам и пританцовывая, достигла первого этажа и… Прямо перед центральной дверью налетела на нашего ученого. Не упал он только потому, что за ним стояло десять человек, а я, хоть и имела острые локти и колени, пробить эту массу не могла. А всё потому, что, приподняв платье, неслась, как будто меня настигает цунами, шесть голодных псов и три разъярённых слона, и смотрела только под ноги. И это ему еще повезло, что я не та, прежняя Елена. Вот она бы пробила их общество «обсосанных кошками париков», как шар для боулинга разбивает кегли.  Вот тогда бы они легли возле моих ног, родимые, прямо как домино! – Мы горим? – Кирилл Иваныч, наконец, поменял выражение лица с перманентно безучастного на обеспокоенное. И я отметила, что эмоции его очень даже красят: одна бровь поднялась, глаза заблестели, да даже движение головы стало не плавным, а резким и отточенным. Человек моментально из холодца превратился в нож. Надо запомнить: «если надо привести ученого в человеческий облик, ему нужно устроить стресс или что-то похожее на беду.». Это я со своим «везением» могла обеспечивать три раза в день. – Нет, просто-ооо… – я еще только начала придумывать, почему чуть не убила хозяина усадьбы, как один из голосов за его спиной решил блеснуть интеллектом: – Ну, видимо, барышня продолжает бегать. Мужской костюм она опосля утреннего позора не наденет, а в юбках этих можно запутаться, – голос этот я узнала сразу: это был тот самый недовольный «рот» в столовой, подначивающий других возвращаться домой «пахать», а не тратить тут время на «какое-то никому не нужное образование». – Конечно, вам ли не знать, как неудобно бегать в юбках! Вы же за обедом только и ноете, чтобы поскорее вернуться к матушкиной! Или сами дома носите, а здесь не позволяют? – выпалила я не без помощи моего внутреннего чертёнка, не позволившего оставить эти слова в голове, а потом жалеть об этом. Группа, стоящая за ученым, грохнула от хохота и даже чуточку раздвинулась, чтобы наш «глас народа» оказался в центре. Все они только и умеют насмехаться. И никакая это не группа ученых или образованных приличных людей. Просто стая диковатых, умеющих писать и читать мужиков. – Ну-у… у нас есть недовольные? – наконец-то агроном «прогрузил перфокарту». Так говорила моя дочка, когда кто-то очень долго обдумывал что-то и заметил, что вокруг него все это время назревает недовольство. – Есть. Вот этот детина подначивает всех бросить учебу и ехать домой, потому что дома хлеб, мамкина юбка, картошка и работы непочатый край! – я не собиралась сдаваться. Одному я засадила между ног, а второму, хоть и не физически, но прямо под дых. – И вы все молчите? – лицо нашего добряка с вечно отрешенным взглядом еще сильнее накрыла тень. Будто туча перед грозой, оно начало обретать объем и характер. Скулы задвигались, а губы превратились в узкую, еле заметную полосу. Подбородок стал каменным. Но самым страшным был взгляд. Как только он повернулся к опешившим от таких перемен студентам, я с великой радостью в душе прокралась к двери и вышла на улицу. Вот тогда-то позади меня в высоченном зале раздался его рык: «Все наверх!». – Ладом их, Кирилл Иваныч, вот прямо от души отходите веником или чем там у вас недовольных потчуют? – Еленка во мне ликовала. Даже в желудке заурчало. Я вспомнила, что до обеда ещё не скоро, и тяжело вздохнула. Варвары не было. Да и шить меня сегодня заставить очень трудно: я ведь потеряла весь свой гардероб в пользу желудков этих остолопов. – Ты чаво радуисси, девка? Али клад нашла? – Никифор курил в теньке. Я, покрутившись перед ним на солнце пару минут, поняла, что прячется совсем не зря: солнце жарило не по-апрельски. – Думаю, надо нам с тобой оставшееся помещение посмотреть. Идем, пока никого нет во дворе? – с улыбкой предложила я. – Ну-у, идем, только ключи прихвачу, – дед похлопал по коленям, встал с чурочки, стоящей в уголке прямо у ворот, и, покряхтев, направился в свою каморку. – Еленушка, милая, как хорошо, что ты тут. Дед этот… страшный как… – голос Софьи прозвучал с улицы так неожиданно, что я чуть не села. Ее еще не хватало! – Никифор хороший. Ты чего сюда пришла? – только спросила я. Из-за склада нашего по одной вышла еще пара девчонок, наших с Соней ровесниц. – А это… что? – я вовремя остановилась, чтобы не ляпнуть «кто». Вот было бы веселье, если я их хорошо знаю. – Ой, это Наталья и Ольга. Они с матушкой к нам в гости приехали на весь день. Живут на Москворечье. А нас отпустили погулять, вот мы и… – Софья замялась. – А она нам точно шкелеты в подземелье покажет? Не шибко и похоже, что тут шкелеты. Дом как дом! Конечно, не купеческий, большой он какой! Но шкелеты штоб, – круглолицая девка, представленная Натальей, очень сильно «подставила» Софью, выболтав причину их прихода. – Да нечего тут смотреть. Дом как дом, да и «Кыца-отравитель» только вечерами начинает цепями стучать. Скукотища днём-то. Надо вечером приходить. Вот тогда тут да… и вой умерших слышим, и хохот Кыца! – голосом, которым в пионерлагерях рассказывали сказку про «чёрную-чёрную руку» или «гроб на колесиках», продекламировала я. Девки выпучили глаза, начали отступать от ворот по мере моего медленного приближения, а потом и вовсе с визгом бросились бежать. – Ну, чего ты? Будто и не ты это вовсе, Елена! – топнув ножкой, Софья прикусила губу и опустила голову. – Не грусти. Если собираешься козырять, что можешь сюда приводить на экскурсии… – я ведь хотела сказать, что: «тогда не бывать нашей дружбе», но потом откашлялась и продолжила: – тогда с человека пять рублей! Проведу по складу, где всё страшное творилось. Но это только самым смелым можно, – я отошла от ворот и сделала вид, что ухожу. – Я могу пройти! Ничего не боюсь! – глаза Софьи засверкали, как бриллианты! Вот жеж! Говорила ведь, что им здесь развлечений не достаёт! – Все так говорят, а потом бегут и орут, как твои девки из Москворечья. Других приводи, но только вечером. А лучше всего прямо перед закатом! – я помахала рукой и подошла к Никифору, стоящему за углом и слушающему мой «бизнес-план». – Девка, ты с ума ли не свалилась? Ишь, чего удумала! Девчонок водить по усадьбе? Да хто пойдёт за пять рублёв-та? Какой дурак? – он не столько был зол на меня, сколько смеялся над моей заявкой. – Давай поспорим на пять рублей! – я протянула руку. – У тебя и пяти копеек нету, проныра, – Никифор хохотал уже от души, когда к воротам подошла Варвара. – Весело, гляжу, тебе, Никифор. Выздоровел, значится? Ну, коли выздоровел, сходи до Терентьевых и попроси, на утро три телеги навозу чтоб привезли, – я заметила, что мешок ее не опустел весь, но шубы в нем точно не стало. – Схожу, Варварушка, схожу, милая. А здоровье поправилось, Бог миловал, – мне показалось, или дед прям-таки заискивал перед экономкой. Глава 23 Оставив мешок, Варвара с кухаркой ушли в лавки. Видимо, продукты купить было уже необходимо срочно. А я, испытав лёгкое ощущение стыда за свое безделье на фоне меценатства, пошла собирать высохшее бельё, а потом заняться починкой. За обедом и ужином было очень тихо: ели быстро, не переглядываясь и не перешёптываясь. Лицо Варвары отражало крайнюю степень удовлетворенности. Воскресенье, которого я боялась, прошло спокойно. А потом и понедельник. Во вторник, почувствовав свою неуязвимость, осмелела и направилась в «катакомбы», чтобы пройти вторую часть склада. Ящики загромождали еще три больших помещения. А дальше до самого конца, как и в начале, тянулись пыльные пустые отсеки. – Ни единого интересного предмета, – выдохнув, прошептала я себе. Открыла ворота, выходящие во двор снова у самых ворот, и сделала шаг на улицу, где в темнеющем небе собиралась гроза. Первая в этом году. Потом мне показалось, что я снова услышала возню. Далеко, там, где складируются эти самые ящики. Я замерла. Но стало тихо. Мыши? Да слишком уж громко для мышей. Они никак не смогут сдвинуть эту тяжеленную кучу. А звук походил на тот, с которым я двигала пустую тару, освобождая себе путь. Подул ветер, приподнимая на крыше железо, и мне стало не по себе. Я вышла и, прикрыв ворота, вернулась в дом. Никифор обещал закрыть к вечеру обе открытые специально для меня двери. Студенты ходили по струнке за Вересовым, замолкали, когда я пересекалась с кем-то из них. Но большинство времени они проводили в теплицах. А я подсматривала за их работой из окон второго этажа, куда бесшумно пробиралась, когда знала об отсутствии Варвары. Май начался с ночной грозы: мощной и сухой. Как правило, такие грозы были опасны пожарами. Дом не спал до трех ночи. То и дело на улице и в коридоре я слышала голоса Никифора и хозяина, перебиваемые ответами студентов. С вечера заготовлено было несколько бочек воды, на которых настоял Никифор. Под утро небо разродилось ливнем. Отсверки молний штриховали небо узорами, похожими на морозные ветки. И заснула я только когда гроза ушла далеко, и только эхо ее канонады долетало до усадьбы. А проснулась от голоса Варвары: – Девять часов уже, соня. На завтрак не явилась. Я подумала, что болеешь, – я поразилась тому, как её голос и вообще отношение ко мне преобразились. – Пока греметь не перестало, не могла заснуть, – зевая, я вскочила и принялась прямо при ней переодеваться. – Тощая ты какая, Елена! Не кормили тебя, что ли? – взгляд экономки выражал боль. – Лежала долго, после того как упала с моста. Да и до этого не сильно толстой была, – прикрывшись платьем, ответила я. – Никифор тоже переживает. Говорит, мол, не бегала сегодня. А ты не бойся этих мужланов. Не слушай их. Хочешь бегать – бегай, лишь бы работе не мешало. Барин говорит, что это здоровье приносит. А я вот со своей ногой не то что бегать, ходить-то не могу ровно, – она подняла юбку, и я увидела затянутую в чулок широкую, заметно отёкшую щиколотку. – И давно у тебя так? – у меня от долгого сидения на кране тоже была точно такая же щиколотка: отёчная, даже красноватая. Но как только стала больше ходить, отёк перестал быть багровым. – Вывихнула зимой, поскользнулась, – Варя опустила юбку и поспешила на выход. – Подойди к Дуняше, она тебе каши оставила, – как-то виновато улыбнувшись, добавила женщина, недавно бывшая моим противником. – Спасибо тебе, Варвара. Хороший ты человек. Прости, что огрызалась, – поторопилась ответить я, пока она не ушла. – Это я словно собака злая, Еленушка. Тут одно время проходной двор был: не работать приходили, а про усадьбу побольше узнать. Дочь купца Васильева, наверное, из-за этого и продала усадьбу: никакого житья нет с тёмным людом. А мы вот сейчас расхлёбываем. Вот и подумала, что ты за тем же явилась. – Да не за тем же. Просто больше мне некуда податься, Варвара. Не в монастырь же! Жизни еще не видела, – я причесала волосы и, уже с трудом переступая, заторопилась в уборную. – Коли так и окажется, не дам тебя в обиду. Ни я, ни барин. Он, коли действительно прижмёт, совсем не такой, каким ты его видишь. Он стену каменную сдвинет, а своего добьётся! – уже в спину мне поделилась Варя. «Да видели уже, поняли.», – вспомнила я рык барина у лестницы. Если его довести до белого каления, он и правда вовсе не телок, как я думала. Великой терпимости человек. А часа в три, когда я, закончив с починкой раньше остальных, направилась к теплицам, меня окликнул сторож. Я не торопилась, возвращаясь из сада с молочно-зелёными, набухающими и отчетливо пахнущими смолой после ливня почками. Ничего не могло меня вывести из равновесия после утреннего разговора с экономкой. Пока у меня было время, чтобы прийти в себя, хорошенько осмотреться, узнать законы и привычки этого времени. И пусть я чинила подштанники, стирала и мыла полы в бесконечно огромных залах. Я считала, что путь к вершинам нужно начинать от их подножья. – Тебя там… ты гляди… я как в тот раз… за углом постою… – кряхтя встретил меня Никифор у угла главного дома. – Да чего ты икаешь, Никифор? Софья заявилась? Ну вот, значит нашла пять рублей. А ты говорил, не найдёт, – я уже видела стоящую за забором коляску. – Нет, это не девки твои. Это батюшка твой приехал… Степан Семёныч. Не орал, но смотрит так, будто я сам тебя у него выкрал. Ворота я отпирать не стал, на всякий случай… Гляди, коли что, я тут, – он пошел левее, чтобы остаться незамеченным, когда встанет за стену склада, а я… Я на тот момент так опешила, что идти продолжала чисто автоматически. – Еленушка, доченька, – красивый бархатный голос чуть дрожал.  Когда увидела стоящего возле лошади мужчину, я замерла. Не знаю, насколько это было возможным, но мой престарелый друг Валерьяныч на фотографиях его молодости выглядел так же: высокий, подтянутый, но словно начавший заплывать жирком. Мужчина замер, держась пальцами за ремень на животе. Его ярко-голубые глаза из-под тёмных бровей смотрели на меня уверенно, тепло, но не грозно! – Давай собирайся. Поедем домой. Будешь с нами жить. Фёкла рада будет, даже не сумлевайси, – ни капли не смущаясь перед дочерью за свои поступки, отец приглашал дочь ехать с ним в дом своей любовницы. – А матушку ты тоже к Фёкле отвёз? – только и смогла я спросить. Внутри сжался тугой колючий ком вовсе не моей обиды. Грудь часто заподнималась, будто вот-вот я готова была зарыдать. Но, глубоко вдохнув, я упёрла руки в бока, не давая им сложиться на груди, невольно закрываясь, защищаясь. – Чего ты несёшь, Елена? Ну чего? Хочешь меня корить, кори. Только не здесь, ладно? Дома будешь говорить. Айда, не тяни время! Я могу зайти да с вещами помочь! – Никуда я отсюда не уйду, Степан Семёныч. И ни за что не выйду к тебе. Поезжай к своей Фёкле и живи как знаешь. А меня позабудь. Она тебе еще нарожает… – Братец у тебя народился три недели назад, Еленушка. Я Казимиром назвать хотел, а она ни в какую, Фёкла-то! Говорит, мол, тоже Степаном будет! – он рассказывал это с таким лицом, словно речь шла не о нём и женщине, разбившей семью, не о предательстве, столкнувшем её с матерью чуть ли не в долговую яму, а о любимых людях, которых и мы должны знать, и радоваться должны вместе с ним. – Уезжай и больше не ворочайся! – вставив словечко Никифора, я отвернулась и пошла к дому. Беспокоило меня совсем не поведение отца, не то, что он, виноватый кругом, приехал за мной, а то, что я не могла представить его рядом с матерью Елены. Степан – человек праздника, моложавый, довольный. Я уверена, скоро он снова встанет на ноги, вернёт себе прежний статус. Такие именно так и живут! Мария – красивая, но живущая жизнью отшельницы, не будучи монахиней, старящая себя платками, не интересующаяся делами и жизнью мужа вообще. Она, даже узнав о его любовнице, не поверила мне. А ведь Москва сейчас – это большая деревня, где слухи как мухи. Представляя отца, видится веселье: гармонь, гитара, цыгане и танцы. Подумав о матери, видятся скорбь и лишения. – Так… Выводы делать я права не имею. Мать я знала несколько дней. И то в беде: с ребёнком, лежащим который день без сознания, и пропавшим мужем. А его и вовсе – десять минут от силы, – сказала я себе и заторопилась к двери. – Я завтра ещё приеду. Подумай. Степана тебе привезу показать. Неужто брата не хочешь поглядеть? – прокричал мужчина, бывший когда-то отцом Елены. Но я не обернулась.