Глава 29

Ощущение, что у меня нет дома, нет поддержки и нет никаких прав, обретало форму и крепло с каждой минутой моей вынужденной прогулки. Прятаться постоянно я не могла. Что-то подсказывало, что у игуменьи куда больше возможностей и сил, чем у меня, девушки, оставшейся без попечения отца. И только когда вдали проехала карета Агафьи, я решилась пойти назад. Солнце уже светило вовсю, но легкий ветерок помог телу так замерзнуть в сырой одежде, что зуб на зуб не попадал. Постояв пару минут метрах в пятидесяти от ворот усадьбы, я пыталась понять: там ли еще Фёдор. Ведь тётка приехала, скорее всего, сначала к ним, туда, где и оставила меня. И, узнав, взяла с собой управляющего, чтобы указал, где именно я нахожусь? Или затем, чтобы, коли придется применить силу? Только увидев на дороге Никифора, высматривающего кого-то, я издали махнула. Тот остановился и пошел в мою сторону. Дед был не сильно зрячим. Но когда я осторожно вдоль домов подошла метров на тридцать, он махнул мне, приглашая вернуться. – Уехали? – с надеждой спросила я. – Уехали, да только эта ведьма сказала, что так не оставит и вернется, – Никифор заметил, как я трясусь, и поторопил. В кухне за печью Варвара содрала с меня подсохшее частично барахлишко, принесла железное корыто, налила туда воды и приказала садиться. Она по чуть доливала из котла кипятка, заставляя убрать ноги, и молча натирала меня щедро намыленной мочалкой. – Хоть прогревается душа-то? – ласково, даже по-матерински поинтересовалась она. – Прогревается! – довольным голосом шептала я, чувствуя, что глаза начинают закрываться. Экономка помогла мне встать, насухо вытерла полотенцем и, накинув толстый мужской халат, повела через дом в комнату. Я боялась только одного: заболеть сейчас и умереть от глупой простуды. Но доля эта минула, и к вечеру я проснулась, словно опять с новым телом. Даже погляделась в тёмное окно и, обнаружив там привычное уже отражение, улыбнулась ему. Я успела поужинать, еще раз внимательно осмотреть студентов и, как мне показалось, даже выделила среди них того самого Трофима. Но поговорить с ним вот так просто, обратившись по какому-нибудь вопросу, не могла: здесь такие вещи моментально принимались за заигрывания. С Варварой мы разошлись по комнатам. Мне надо было показать ей, что я ушла спать. А когда стемнело и Никифор в очередной раз прошел мимо дома с лампой, надела самое тёмное платье, плащ и тихо вышла во двор через заднюю дверь. Весна набирала обороты с каждым днём. Несмотря на то, что на календаре значилось только шестое мая, ночь обещала быть тёплой. Прокравшись вдоль склада по зеленеющей травке, чтобы не шуршать ногами по каменной дорожке, я прошла к воротцам склада, к тому самому месту, где, я была уверена, наши подселенцы выходят на улицу. Выбрала яблоньку, ствол которой делился надвое, и встала возле нее. Потом подняла голову и увидела окна зала, где в одном из окон хорошо выделялась фигура Вересова. Он не мог видеть меня, а вот я хорошо видела, как тот ходит мимо окон, замирает, поднимает руки к голове, стоит так минуту и идет обратно. Когда ноги затекли уже, а наблюдать за ученым, страдающего явной бессонницей, надоело, в полной тишине, прерываемой лишь пением птиц, раздался тот самый звук. Да-да, именно его мы слышали тогда с Софьей и ее подругами, пришедшими за острыми ощущениями. Из дома его точно никто бы не заметил. А вот здесь, прямо возле постройки, я отчетливо понимала, что кто-то что-то двигает внутри. Потом снова на пару минут стало очень тихо. Как отворилась одна из воротин, я даже не услышала. Но глаз отметил какое-то движение. Я перестала даже дышать, наблюдая за все больше расширяющейся щелью. Небольшая тень выскользнула изнутри, за ней последовала вторая, третья… и четвертая! «Вот такого я точно не ожидала!», – пронеслось в мыслях. Вчетвером даже подростки легко справятся со мной. Двигаясь вдоль склада, они быстро, метр за метром, миновали сад и уже почти скрылись из моего поля видения, а потом на пару секунд появились уже в освещенных окнами квадратах возле теплиц. Я, не подумав, что кто-то мог остаться внутри, пошла следом, ровно по тому же пути, который проделали подростки. Да, судя по росту, им было от десяти до пятнадцати. Остановилась я возле той самой маленькой теплицы с картофельным кустом в центре и совсем не сомневалась, что эта группа лакомится остатками ужина в сенях перед кухней. Дверь я видела просто отлично и кусала губу, размышляя: как мне поступить. Сначала я решила дождаться их здесь, сытых и разомлевших. Потом подумала, что уровня подростковой озлобленности я не знаю, и в руках их может оказаться что угодно. Висящий на двери кусок цепи и второй на косяке подразумевали возможность закрыть эту самую дверь, только вот чем – я придумать не могла. Это на воротах Анны гвоздь висел прямо на веревке рядом. Здесь же я ничего похожего не увидела. Да и времени на то, чтобы, гремя этими цепями, закрыть четверых сорванцов размеров с меня точно не было. И я решила оставить это на завтра. Тогда я точно подготовлюсь: найду длинный кованый гвоздь или изобрету другую ловушку. Не став дожидаться, когда мои мошенники, охочие до ужина, выйдут, перешла к первой теплице и замерла за ней. Не прошло и пяти минут, как дверь чуточку отворилась и высунулась первая голова. Потом по одному, той же дорогой, словно муравьишки, все четверо вернулись в свой стан. Я подождала еще какое-то время и с чувством выполненного разведывательного плана отправилась спать. Жизнь моя становилась как минимум интересной. И если бы не Агафья с ее монастырём, и батюшка с полным отсутствием совести, её можно было бы назвать счастливой. Не зря говорят: черта вспомни, он тут как тут. Отец явился на следующий день после обеда. И если бы не Никифор, учёному вновь пришлось бы вести беседу с очередным моим родственником, заявившим на меня свои права. Я решила не строить больше из себя оскорблённую девицу и иметь в виду отца как некую точку сопротивления своему монашескому будущему. – Еленушка, милая, глянь, я ведь не один, – мужчина был причесан на один бок, но также как и в прошлый раз, слегка пьян. Он держал на руках тугой сверток в шерстяном одеяле. А рядом с ним, пытаясь вырвать младенца из рук Степана, суетилась девка лет двадцати пяти, не больше. – Он еще маленький, батюшка, отдай его матери, – я старалась рассмотреть его новую пассию, но та, как могла, прятала лицо. Даже отсюда, на расстоянии метров пяти, по движениям ее было понятно, что ей стыдно. – Айда к нам, Елена. Я тебя в жись не обижал и обещаю не обижать. Мать твоя как хотела всегда в монастыре жить, так и пусть живёт. А мы живые с тобой, и радостей вокруг глянь, сколько, – радости в нем и правда было побольше, чем в матери. Но пьяная радость в обед – не всегда счастье. Чаще это обычный алкоголизм. – Я здесь хочу остаться. Работать здесь хочу. Помогаю экономке, и платят достаточно… только вот… – Чаво? Обижает кто? – мужчина, наконец отдал проснувшегося и заревевшего младенца в руки сожительницы, которая тут же метнулась к коляске и без чьей-либо помощи залезла туда, несмотря на тяжелый сверток в руках. – Тетка и меня хочет забрать в монастырь. – Говорю ведь: поехали с нами! – он как будто протрезвел, взгляд отца остановился, движения его стали точными и уверенными. – Не поеду. Просить хотела… – Проси, чего надо. Хучь денег, хучь защиты, – желваки на его подбородке заходили, как здоровые рыбины в мешке рыбака. – Напиши мне разрешение или чего там можно написать… разрешение мне остаться здесь. Ты же отец, значит, можешь мне такую бумагу сделать? – я с надеждой смотрела на него. Боролись во мне и отвращение, и откуда-то взявшееся сожаление, и обида за мать. Но сильнее всего было одно желание: чтобы все они оставили меня в покое.