Глава 3. Прогул

… Позже я пришёл к выводу, что в этот момент думать перестал.

Лето стёрлось пыльной полосой переезда — Клемент с супругой наконец-то перебрались из тесной квартиры в респектабельный частный сектор. Стоило такое удовольствие не дёшево, однако это была их мечта. Особенно радовалась госпожа Стенс. Клемент с Дениз были красивой парой. Её золотистые локоны и приятная округлость форм оттеняли и сглаживали нордическую бледность супруга. Над ними частенько подшучивали, мол, господин Стенс жену на пляж отправляет, а сам весь в трудах, весь в трудах… Тем летом трудов хватило им обоим. Двухэтажный дом, счастливыми обладателями которого теперь являлась чета, нуждался в ремонте, хотя бы косметическом — на первое время. Не говоря уже о нехватке мебели и бесконечно уборке. Было много цементной пыли, много пыли от побелки, горы просто пыли, пирамиды кафельной крошки и курганы поломанных табуретов и шкафов. Затем настал сезон неожиданных встреч с плечистыми рабочими-ремонтниками, потайных ловушек на незакрепленных ступеньках, внезапно опрокидывающихся вёдер с водой, чистой и не очень, бесконечных полос обоев и баррелей краски. И наконец, время дизайнерского проекта Дениз по декору… но это Клемент помнил уже смутно.

Возвращение на кафедру после летнего отпуска показалось профессору Стенсу чуть ли не праздником. Знакомые и приятели, спокойный ритм, затихающие к вечеру коридоры, приятные истории о том, кто как провёл лето. И, конечно поздравления от всех кругом в связи с новосельем. Где-то на периферии сознания мелькнула мысль, мол, хорошо, хоть кто-то радуется, и на том спасибо. Он привычно отмахивался от провокационных вопросов о предстоящем пополнении семейства, зато узнал, что один из коллег уволился, получив более выгодное предложение, и с радостью согласился взять дополнительную нагрузку (переезд с последующим ремонтом и особенно дизайном существенно ударили по его материальному благосостоянию).

Он как раз шёл на первую в этом семестре лекцию, на ходу просматривая учебник «Делового Английского», и прикидывая так и эдак, с чего начать, когда его окликнули:

— Здравствуйте, профессор, — это была Флёр. Всё в тех же сапогах, штанах, и с тем же потёртым рюкзаком — только толстовка была другая, по размеру, да и волк на ней выглядел как-то… поизящнее, что ли.

— День добрый, Де Ленисс, — он расплылся в улыбке и протянул ей руку для рукопожатия, как равной.

Она было потянулась навстречу, но тут глянцевый учебник, оставшийся в левой руке, выскользнул, звучно хлопнувшись на пол. И профессор и Флёр согнулись с одинаковым рвением6 кто быстрее? Она успела первой, что и не удивительно: росточком храбрая волчица была совсем чуть-чуть выше локтя господину профессору. На его долю достался вид чуть не подметающих пол распущенных волос и оголившейся шеи, беззащитной и тонкой, но загорелой до крепкого бронзового блеска. В награду за бесстыдный шпионаж, она чуть не снесла ему затылком подбородок, резко разогнувшись.

Стенс едва успел увернуться, и на всякий случай проверил, на месте ли нижняя челюсть, заодно избавляясь от щекотного ощущения едва мазнувших по коже волос.

— Прошу вас, — Флёр победоносно помахала книжкой.

— Благодарю, — он протянул ладонь, и она вложила в неё учебник, на секунду прижавшись всеми своими цепочками. Ощущение было неприятным — жестко и холодно. Опасно.

Вот те раз, подумал Клемент, ну и девушка, возьмёшь такую, пожалуй, за ручку!

— Флё-ра, — окликнул девчачий голос. То ли Мариа, то ли Анна…

— Сейчас иду, — она высвободила руку.

— Хорошо отдохнула летом? — ни с того ни с сего спросил Стенс, любуясь ровным загаром на молодом лице.

— Ещё бы, — улыбнулась она так, что сразу было понятно: дело нечисто. — Много воды, интересные люди, обширная развлекательная программа. А вы?

Девчонку возили к морю, и у неё был бурный курортный роман, решил про себя Клемент прежде чем ответить невпопад.

— Да, спасибо.

Показалось, или губы девушки действительно дрогнули в сторону в усмешке, мол, оно и видно.

— Занятие через две минуты, — напомнил он.

— Без вас не начнут, — нагло парировала Флёра, но тем не менее, развернулась и зашагала к аудитории.

— Вот ещё только не хватало опаздывать, — пробормотал Стенс. Он сказал это для себя, но девушка услышала.

— Профессор не опаздывает, профессор задерживается.

Они вошли в класс один за другим, и на лице у профессора всё ещё играла улыбка. Хотя вряд ли кто-нибудь из оживлённо гомонящих студентов это заметил.

Встреча с друзьями протекала бурно. Они всего пару раз пересеклись за лето: Фил не вылезал из пеших и водных походов, Ганс завёл постоянную подружку, и предпочитал выгуливать её, нежели устраивать дружеские сходки. Разгадка заключалась в том, что Элине было от роду шестнадцать лет, и ничего кроме романтических прогулок в светлое время суток по набережным Гансу пока не светило. За что друзья его беспощадно высмеивали при каждом удобном случае. Хотя Элину любили бесконечно и опекали как могли. Поначалу девчонка робела, особенно Флёр, но потом привыкла и дичиться перестала, научилась даже пить пиво, правда только «Лаффе», потому что оно было сладким, и ребята вовсю укоряли Флёр за то что она развращает им перспективную молодёжь.

Вскоре Элина стала неотъемлемой частью компании. Вот и теперь они сидели вчетвером, выбравшись на природу в симпатичное редколесье. Рядом журчал студенистый ручей, Ганс с подругой сидели на поваленном стволе старой ивы, прижавшись друг к другу, благостно улыбаясь и являя собой картину полнейшей гармонии. Фил сидел на расстеленной куртке напротив, Флёр сидела на широком стволе, упавшем мостиком через ручей, и босыми ногами трогала стылую воду.

— Вылезай, замёрзнешь, — позвал Филипп, призывно похлопывая по куртке рядом с собой.

Природу не обманешь. Чем очевиднее было счастье приятеля с любимой девушкой, тем сильнее его притягивала самая классная, самая весёлая девчонка, которую он только знал. Однако сама она то ли не замечала этого, то ли намеренно игнорировала. Ничего, он подождёт. Он умел быть терпеливым.

Флёр неторопливо встала, побалансировала на бревне, и выбралась на сушу. Взяла бутылку пива, нашарила в кармане зажигалку и примерилась открыть — не получилось.

— Дай сюда, — проворчал Филипп. — Сколько раз показывал, а ты так и не научилась. Смотри! — Одно ловкое движение пальцев и крышка со звучнымчпоканьем отправилась в полёт по красивой дуге, затерявшись где-то в кустах.

— Спасибо, — она отпила, и принялась устраиваться в паре шагов, расстелив свою куртку так, чтобы можно было спиной облокотиться на ближайший ствол.

— Ну, как первый день? — поинтересовался Фил, принимаясь набивать короткую вишнёвую трубку. Сигарет он категорически не признавал — милая, очаровательная подробность. Кстати, трубка ему необыкновенно шла. Конечно, не Шерлок Холмс, но вполне уже какой-нибудь пиратский капитан.

— Нормально, — отмахнулась Флёр, — всё те же лица…

Она собиралась поделиться с ребятами новостью о том, что Толсты и Тонкий, видимо забыли страх, сопроводив это намёком, что неплохо бы повторить науку. А ещё, что Надин набивается в подружки, и спросить совета, как бы это повежливее её отставить, потому что доверять ей — не просто глупость, а глупость совершенная. Но тут вставил свои три слова Ганс:

— Точно, этот твой бледный гриб на лицо ничуть не изменился, — хохотнул он.

Элина подняла удивлённые глаза, не понимая, о чём идёт речь.

— При чём тут профессор Стенс? — с самым независимым видом поинтересовалась Флёр.

— При том, что я тебя дозваться не мог в коридоре, когда вы с ним миловались.

Конечно, он врал. В лучшем случае, видел издали, и поленился подойти. Однако общее направление его мысли Флёр не понравилось, очень не понравилось.

— Да мы просто поздоровались, — она запила эти слова глотком пива, с опаской поглядывая на Фила, который насупился и молча курил.

— Конечно, конечно. Ничего, теперь это удовольствие светит тебе аж четыре раза в неделю, так что «наздороваться» ещё успеете, радуйся!

— Что ж поделать, если профессор Бернес ушёл?

— А если начнёшь прогуливать, — развил тему Ганс, — он тебе назначит отработку. Паре эдак на восьмой…

— Я по вечерам работаю, — напомнила Флёр, и сделала выпад в ответ, — в отличие от некоторых.

— Я тебя прикрою, — доверительно сообщил Ганс, — а ты тем временем…

— Я лучше прогуливать не буду, — перебила Флёр, опасливо поглядывая на Фила. Потухшая трубка в его зубах курилась остывающим дымком.

А занятия по языку и вправду шли четыре раза в неделю. Клемент настолько привык уже к вдумчивому вниманию и умным вопросам, которыми обогащала его занятия Флёр, что остальные потоки студентов, пусть даже постарше и уровнем повыше, оставляли его равнодушным. Не дотягивали, не отдавали его предмету душу. Прошло ещё немного времени, и он стал к этому равнодушен.

Волчица научилась не выделяться. Точка невозврата была пройдена. Она настолько обогнала сверстников, что не было нужды проверять, знает она правильный ответ, или нет. Задавая вопрос, Стенс первым делом кидал взгляд на неё. Она поднимала глаза, иногда чуть запаздывала, аккуратно дописывая пояснения в тетрадь, но неизменно — карие, глубокие глаза, озарённые умом, благословенные извечной мудростью. Знаю, мол. Она даже не поднимала руку. И профессор Стенс повально расстреливал вопросами группу (ныне А-3, ибо ребята перешли уже на третий курс), только в самых безвыходных ситуациях обращаясь к ней:

— Де Ленисс, ответьте.

И она отвечала. Иногда ей становилось скучно. Прохаживаясь по аудитории между рядами парт, Стенс не раз и не два видел на тетрадных листках, прямо посреди записей конспекта, причудливых птиц и зверей, изображенных шариковой ручкой, бесконечные гирлянды ползучих растений… как-то ему показалось, что он увидел контуры двух обнаженных тел, сплетающихся в страстных объятьях, но рассмотреть не успел, Флёр перевернула страницу.

Однажды, симпатичным светлым утром в понедельник в самом начале октября, им был уготован неприятный сюрприз. Лишь сделав шаг в аудиторию, и профессор и студенты оказались… по щиколотку в воде — тёплой и попахивающей канализацией. В институте прорвало трубы. Капитально, сразу в нескольких местах.

Занятия были сорваны, студенты возликовали и разбежались, преподавательский состав до начала второй пары носился с тряпками и вёдрами до приезда техников, а потом ещё часа четыре после, пока выискивали и наскоро заделывали прорехи отслужившего своё стояка.

Было понятно, что декан получит по шее (Стенс ощутил мелочное удовольствие от осознания этого факта, но нарадоваться не успел — снова побежал, держа по полному ведру в каждой руке — выливать под каштаны на улицу). Декан, ясное дело, носился по этажам, ругался и злобствовал, сея панику в рядах и представляя собой яркую иллюстрацию к несуществующему «отрицательному коэффициенту полезного действия».

Трубы залатали, но декан, узрев смету предстоящего косметического ремонта и спинным мозгом предчувствуя разнос от начальства и инспекции, назначил отработку часов на субботу. По всему институту развесили объявления с сей благостной вестью. Часть из них уже в среду видели в урнах туалетов, скажем так, в соответствующем виде.

Клемент не то что предчувствовал, твёрдо знал, что ничем хорошим эта затея увенчаться не может. Однако приказ есть приказ, к девяти утра в субботу он был на рабочем месте.

Аудитория была пусти. Так он и думал — коллективная забастовка. Ну что ж, он своё дело сделал, посидит над утренней прессой минут двадцать, и можно считать, что рабочий день прожит.

Дверь отворилась, скрипнув. Стенс вскинулся, словно это преступление — полистать газету, пока студенты не пришли.

На пороге стояла Флёр. В извечной чёрной куртке и свитере с волком на груди.

— Извините за опоздание, профессор.

Вид пустой аудитории её ничуть не смутил.

— Да я сам чуть не опоздал, в субботу пробки, — пытаясь сориентироваться, отозвался Клемент.

Она прошла в класс и села на своё обычное место. Не ближе и не дальше. Вторая парта, у стены. Он ждал. Флёр сняла куртку, повесила на спинку стула (он заметил, что эти ребята имеют дурную привычку куртки повсюду таскать с собой, и не лень же им!). Достала тетрадку, учебник и ручку. Разложила перед собой и подняла взгляд на доску. Не обнаружив там ничего интересного, переключилась на него.

Надо было что-то делать, а Стенс не знал, что. Начинать урок? Так она всё знает! И он знает, что она знает. И хуже всего, что она знает, что он знает, что она знает! Опять пригласить на кофе? Отговориться малочисленностью собрания?

— Эй, Волч, ну скоро ты там? — ответ пришёл, откуда профессор не ждал: в окно аудитории, располагавшейся на первом этаже, прилетел ссохшийся, невесть как пропущенный дворниками, каштан.

Флёр недовольно скосила глаза и прижала палец к сжатым губам: тихо, мол. Профессор поднялся и не торопясь подошёл к окну. Приятели в чёрных, как и у Флёр, куртках были тут как тут. Про себя он назвал их «Длинный и Широкий». В отличие от Тонкого и Толстого, это были ребята более-менее положительные, несмотря на угрожающую внешность — по крайней мере, как он успел заметить.

Стенс распахнул окно.

— Что, ребят, собрались куда-то? «Святая троица». Пиво пить, небось? — весело выкрикнул он с невесть откуда взявшимся подростковым, даже мальчишеским задором.

Ребята немного обалдели.

— Ну… вообще-то, да, — подала голос Флёр. Клемент глянул на неё. Вот она, живая непосредственность. Надо было прийти на урок? Я пришла. Надо проводить лекцию? Нет. Вы это знаете, я это знаю. Правдиво и просто. Офигеешь с такими «детками»!

— А пойдёмте с нами, профессор? — гаркнул в ответ Длинный, и за его плечо, робко ойкнув, нырнула какая-то воздушная тень.

Предложение было, мягко сказать, неожиданным. И он глянул на Волчицу, ища ответа, едва ли не поддержки.

Флёр улыбалась. Ободряюще и одновременно извиняясь за назойливость своих товарищей.

— У меня тут лекция, между прочим, — звонко крикнула она в окно, не сводя глаз с профессора.

Позже Клемент пришёл к выводу, что в этот момент думать перестал.

Симпатичный парк был почти пуст. Летом тут наверняка было людно, однако стылый октябрьский ветерок загнал детишек и их благовоспитанных родительниц в стильных шляпках на детские площадки, надёжно защищенные он сквозняков стенами ближайших домов. Скучающие лотошники провожали взглядом их колоритную группу. Справа широко шагал Длинный Ганс, за его локоть цеплялась трогательная девчушка Элина, в такой же, как у старших куртке поверх светлых джинсов и васильковой рубашки она смотрелась совершенно уморительно. Слева позвякивала цепочками Флёр, и бок о бок с ней шагал насупленный, как медведь Широкий — как оказалось, его звали Филипп. Клемент в пиджаке из светло-коричневой замши шёл посередине, и казался самому себе выходцем из иного мира. Что он тут делает, что вообще приличный человек, преподаватель, мог забыть в такой сомнительной компании? Ведь наверняка же сейчас детей сызмальства учат, мол, не суйтесь к этим патлатым с цепями — это раздолбаи, это дебоширы, это сатанисты, страх и ужас, и вообще, бегите лучше в другую сторону!

Впрочем, ощущение чуждости довольно быстро отступало. Ребята вели себя непринужденно, шутили, смеялись;Клемент помимо воли то и дело втягивался в разговор, пару раз даже принимался что-то рассказывать. В отличие от него самого, ребята, кажется, вообще не видели между ним и собой никакой разницы. Они позвали его с собой, они приняли его как равного, они согласились считать его «своим» — пусть только на время короткой прогулки, и всё же… Кажется именно во время этого разговора кто-то упомянул, что Флёр всё лето работала экскурсоводом на речном катерке, катающем туристов — вот откуда такой крепкий загар, вот тебе и курортные романы…

— Два тёмных «Гиннеса», — обратился Фил к лотошнику, торговавшему пивом, — а ты что будешь? — он обернулся только слегка, и конечно, вопрос адресован был Флёр, а Клемент сходу не разобрался…

— «Лаффе», — со смехом в голосе ответила Флёр, предвкушая очередную порцию издевательств над любимым напитком.

— «Лаффе», — пожал плечами Клемент, который категорически не любил тёмное пиво.

Два ответа прозвучали одновременно, как хорошо отрепетированный дуэт.

Они посмотрели друг на друга. На секунду Клементу показалось, что он видит её впервые… нет, смеет смотреть на неё впервые, первый раз нет барьера, какой-то непреодолимой грани отчуждения. Может, она не была красива, как красотки с обложек глянцевитых журналов, но исключительно мила. Кожа ещё не до конца растеряла летний загар, на носу еле-заметно угадываются веснушки, глаза, отражая осеннее солнце, стали цвета отполированного орехового дерева, губы красиво очерченные, породистые, никакой помады не надо… Флёр засмеялась, и Клемент хотел засмеяться тоже, но вдруг обнаружил, что Филипп наконец обернулся, и в упор смотрит на него. Взгляд был тяжелый, оценивающий, не предвещавший совершенно ничего хорошего.

— Пожалуйста, — продавец протягивал уже две банки тёмного, Фил отвернулся, полез в карман за деньгами — и наваждение сгинуло.

— Я угощаю, — поспешно внёс конструктивное предложение Клемент, и обратился в сторону более общительного Ганса, — а юной леди?

— А юной леди колу, — ответил Ганс вместо зардевшейся как маков цвет Элины. А то мама заругает.

Они обосновались в уличном кафе: заведение давно было закрыто, а столики ещё не убрали на зиму. Было непривычно и здорово оказаться вдруг в совершенно новых обстоятельствах, в новом антураже, в новом мире. Разве это он — сидит на улице и собирается пить пиво — из горла!? И разве сейчас это так уж важно? Кто бы мог подумать, что осенний парк — это так здорово, что пустынные аллеи, обрамлённые уже почти облетевшими деревьями так красивы?

— Давайте открою, — Клемент даже вздрогнул, оборачиваясь на голос. Флёр протягивала руку к его бутылке. Как оказалось, ребята времени даром не теряли — ждали только его.

Не то чтобы он согласился, скорее она сама ловким движением выхватила бутылку, зажала что-то в правой руке и — хоп! — пиво открыто, пробка лежит на столе. Она протянула бутылку ему.

— Как ты её открыла? — глупо спросил Клемент.

— Зажигалкой, — похвасталась Флёр, — меня Фил научил.

Клемент бросил опасливый взгляд на Филиппа. Тот на него не смотрел, он перещёлкивал одну за другой мелодии в плеере, который слушал одним ухом — другой гвоздик наушника болтался на груди.

— Давайте за встречу, — предложил Ганс. Это был хороший тост, они выпили.

Ганс закурил, и протянул Клементу открытую пачку:

— Будешь?

— Спасибо, — вообще-то курить не хотелось, тем более ширпотреб, который наверняка употребляет молодёжь, но для поддержания компанейского духа…

Филипп поддерживая общую тенденцию, принялся набивать трубку. Закурила и Флёр — ментоловый дым защекотал ноздри.

— Ты куришь? — изумился Клемент, как-то не представлявший её с сигаретой.

— Вы тоже, — урезонила девушка, поднося ему зажигалку.

Кстати, сигареты у разгильдяя Ганса оказались очень даже ничего — довольно крепкие, с отчётливым привкусом вишни.

— Давно хотел спросить, — Клемент посмотрел наФила, специально намереваясь втянуть в нейтральный, безопасный разговор замкнувшегося товарища, — а что обозначают ваши куртки?

— Куртки? — вопрос застал Фила врасплох настолько, что она даже хмуриться позабыл.

— Ну да. Почему они одинаковые, почему обязательно чёрные?

— Это не куртки, это косухи, — хихикнула Флёр.

— Что, это какой-то признак братства? Почему вы их носите? — допытывался Клемент.

— Да потому что нравится. Удобно, — отозвался Фил.

— Ну, да. Летом не жарко, зимой не холодно, — поддержал Ганс, — не продувает ветер, дождь не мочит. А чёрные, потому что других не делают.

— Коричневые ещё бывают, — подала голос Флёр, которая явно была в курсе данной животрепещущей темы.

— Но это слишком круто, — веско сказал Фил.

— И слишком дорого, — усмехнулся Ганс.

— А мне вообще кажется, не красиво, — высказалась Флёр.

Спустя ещё час и две бутылки пива на каждого (даже Элина отважилась на пару глотков), компания засобиралась по домам. Элине пора было на какие-то курсы, Ганс, разумеется, вызвался проводить её к метро.

— Мне тоже пора, — сказал Клемент. — Ничего не скажешь, хорошо я лекцию сегодня отчитал.

— А вам не понравилось? — невинно поинтересовалась Флёр. — Если что, я всем скажу, что вы там были.

— Вот спасибо!

Они подошли к метро, Ганс, игнорируя смешки, взял Элину за тонкую талию, легко приподнял, и поставив на бордюр, поцеловал. Не сделай он этого, ему бы, пожалуй, пришлось согнуться пополам.

— Спасибо за день, ребята, пока, — Клемент помахал рукой, и не вытерпел — всё-таки задержал взгляд на Флёр. Она смотрела на него, и отчего-то показалось, что в карихглазах плещется непонятная, необъяснимая грусть. Но она больше ничего не сказала.

— Хорошо. Ты посидел, пообщался со студентами. И что в этом страшного?

— Ты что, не понимаешь, я прогулял свою же лекцию — в парке с компанией бунтующей молодёжи. (3303c)

— Что тебе, индульгенцию выписать?

— Ты когда-нибудь прогуливал собственные пары?!

— Нет. И пиво на скамейке тоже не пил, цивилизованно ходил в кафе. Чем это закончилось, ты сам знаешь.