Глава 4. Авария

…Смысл сказанного даже не сразу до меня дошёл. На какое-то время я, кажется, перестал дышать.

К понедельнику профессор Стенс успел убедить себя, что ничего страшного не произошло. Дениз была недовольна, но он удачно наврал, что был с коллегами в спорт-баре, украсив рассказ возмущением по поводу студентов, бессовестно прогуливающих отработку целыми группами. В воскресенье он уже и сам негодовал, готовый пылать пламенным гневом в адрес безответственных недорослей и продумывая план расплаты. У него заготовлена была серьёзная контрольная по пройденному материалу. Обычно он предупреждал о проверках, отчего бы в этот раз не сделать исключение? Пусть помучаются, пусть помаются, вздрогнут хоть разок, и поработают без шпаргалок… Стенс уже прямо предчувствовал, предвкушал недовольный ропот, возмущённый гомон и громкое, в полный голос нытьё Надин «Контрооольная? В понедельник?! Профессор Сте-енс, ну вы издеваетесь что ли?!» Чтоб можно было прикрикнуть, и высказать им всё, что думает о бездельниках и лодырях… ну, или почти всё. И только Флёр на своей второй парте молча возьмёт листы и не дожидаясь окончания ропота, начнёт аккуратным почерком заполнять работу — наперегонки сама с собой.

Всё было почти так, как он рассчитывал, за одним маленьким исключением. Вторая парта у стены оказалась пуста. Флёр не пришла на занятия.

— Где Де Ленисс? — хмуро сдвинув брови и старательно делая вид, что сердится, спросил он у Марии и Анны, скуксившихся за партой и не знающих, что делать, когда списывать не у кого.

— Не знаю, — слаженный скулёж на два голоса был ему ответом.

Профессор сидел и тупо ждал. Вот сейчас откроется дверь, и она войдёт, извинится за опоздание, и окажется, что на дороге пробки, или в метро авария, или ещё какой-нибудь пустяк, всё же бывает… От Тонкого и Толстого несло перегаром и вчерашней травкой. Обоих мутило, затянутые красной сеточкой сосудов запавшие глаза их не выражали ничего, только равнодушие и бесконечную тоску по опохмелу. До окончания пары было ещё десять минут, когда Стенс не вытерпел — скомандовал сдать работы, распустил студентов и открыл окно — проветрить класс. Флёр так и не появилась.

Занятия четыре раза в неделю: грамматика по понедельникам и четвергам, деловой английский во вторник и в пятницу, ох, как тяжело давалась в пятницу эта пара усталым мозгам студентов и усталому профессору тоже. Среда — благословенный перерыв, отдых от туповатой группы, хоть и значительно подтянувшейся, но всё равно нелюбимой.

Флёр не было и во вторник. Наверное, девочка заболела. Правильно, дожди их не мочат, ветер не продувает, но холодное пиво на природе в октябре, не иначе, давало себя знать. Стенс было решил спросить на кафедре, но передумал. Дойдёт до декана, и будут выяснения — расскзывай потом, что даже с двумя пропусками подряд, у местнойбунтарши посещаемость лучше, чем у умника Дэна…

В среду он придумал, кажется, единственный вариант — самый простой и надёжный. Раз уж не в курсе её подруги, стало быть, надо спросить у друзей. Где там эта развесёлая команда?

— Ну-ка, двое из ларца, одинаковых с косух, — не в склад ни в лад приговаривал он, оглядывая холл в поисках знакомых чёрных курток. Не повезло, никто из ребят на глаза ему не попался.

Может, и к лучшему, конечно. Парни один раз пригласили его попить пива, это не значит, что они записали его в приятели. И ещё кто знает, как отреагируют на вопрос об их боевой подруге. Может после совместной прогулки этот шкафоподобный Фил возревновал, изъяснился наконец девушке в тонких чувствах, и два дня уже не выпускает из постели. Могло же быть такое? Да, могло. И что сделает Фил, если некий профессор начнёт интересоваться местоположением теперь уже его девушки? Правильно, даст профессору в зубы. Разок. А с его кулачищами больше и не потребуется.

Мысль была разумная. И тем не менее, наткнувшись на Ганса и Фила прямо у входа в четверг, профессор не выдержал.

— Ребята, можно вас на минутку?

Они и так стояли несколько в стороне от общей разномастной кучки, докуривающих перед входом в храм знаний студентов, однако кивнули, как показалось Стенсу, довольно равнодушно, и отошли ещё на несколько шагов.

— Ганс, Филипп, — профессор Стенс, не чинясь, первым протянул руку для приветствия. Ганс легко её пожал. Филипп помешкал, но ровно столько, чтобы это нельзя было счесть невежливым.

— Вот как надо, — он протянул ладонь чуть дальше, так чтобы сцепились большие пальцы, и сжал кулак. Стенс рефлекторно проделал то же самое. Фил на этом не остановился, высвободил руку и легонько стукнул его кулаком в предплечье. Пришлось повторить и это. — Вот так, — чуть ли не покровительственно буркнул он.

— Я понял, — совершенно серьёзно отозвался профессор.

— Какие проблемы? — спросил Длинный настолько запросто и панибратски, что профессор ощутил неловкость. Одно дело вместе прогулять пару. Это был всего лишь эпизод, шутка… и вот уже эти ребята учат его своему фирменному приветствию, и называют на «ты», всё это прямо на институтском дворе. Есть же в конце концов, элементарные, общечеловеческие нормы приличия, субординация, наконец… Стенс ещё раз окинул взглядом одинаковые чёрные куртки. Да уж, эти ребята, о субординации видимо, знать не знали, а что до норм общечеловеческих — тут у них и вовсе, наверное, какой-нибудь свой кодекс чести… Он так смутился, что чуть не забыл, зачем подошёл.

— Тут такое дело… скажите-ка мне, — преувеличенно легкомысленно начал он, — вы случайно не в курсе, где наша Волчица?

Парни как-то странно замолчали.

— Где Флёр? — повторил профессор, уже понимая: что-то случилось.

… Элина послушно спустилась в метро, ушёл, помахав на прощание, Клемент, очевидно замёрзший в ледышку в тонком замшевом пиджаке на ветру. Флёр, Ганс и Филипп остались втроём.

— Ну что, ещё по одной? — предложил Ганс.

— У меня ещё есть, — Флёр демонстративно поболтала остатками выдохшегося «Лаффе» в бутылке. Она тоже замёрзла, ей хотелось домой. Вот посидит с ребятами немного и тоже пойдёт.

Они вернулись на облюбованное место, парни открыли свежие банки тёмного, Флёр нахохлилась и посмотрела на пустующий стул, где раньше сидел профессор. Интересный он всё-таки. Строгий-строгий, а вдруг оказывается, ещё и компанейский…

— Уже скучаешь? — немедленно начал Ганс.

— Да брось, — Флёр не сообразила, как бы отшутиться.

— И даже не поцеловал на прощание, — продолжал зубоскалить приятель.

— Зато уж как ты Элину целуешь, мы все видели. А что ты делаешь, если рядом бордюра нет?

— А, ну если вопрос в том, кто что видел, так мы бы отвернулись… правда, Фил?

Это было зря. Филипп вскинулся, поднял на него хмурые глаза и пробасил:

— Ты что, и правда думаешь, что это смешно?

— Ребята, перестаньте, — рыкнула Волчица, стараясь изобразить командный голос. Обычно парни слушались беспрекословно. Это было удивительно сладкое ощущение, как будто рядом с тобой два дрессированных тигра.

— Что смешно? — вскинул бровь Ганс. Прядка волос живописно перечёркивала его лоб.

— Какого хрена было тащить его с собой?

— А что человеку в выходной день одному бездельем мучиться? Да и Волча наша без него никуда бы не пошла; так и воландались бы, пока эти голубки друг на друга не насмотрятся. И добро бы хоть какой-то толк с этого был…

— Мы не голубки, и друг на друга не смотрим, — начала закипать Флёр.

— Ну да, и сладкую бурду одинаковую не пьёте, и вообще вам с ним совершенно нечего делать.

— Нам с ним есть, что делать: он преподаёт, я слушаю и запоминаю.

— Вот! — наставительно поднял палец Ганс. — Учить вас ещё и учить… Эх, придётся мне с этим товарищем пообщаться, объяснить ему, как девушек развлекать надо.

— А ну заткнись! — рыкнул Фил. — Ты действительно такой дурак, или прикидываешься? На самом деле не понимаешь?

— Что тут понимать? Подумаешь, великое дело, работает мужик преподом. Ну не киллером же — и то слава богам.

— Да какая хрен разница, кем он работает?

— А вот девушку нашу, по-моему, смущает этот факт.

— Ребята, ну перестаньте же, — «волчица» испарилась без следа, Флёр проговорила это почти жалобно.

— И правильно смущает. А тебя не смущает, что мужику под сороковник?

— Ну и что? — опешил Ганс.

— А то, — Фил выразительно на него смотрел, но намёков Ганс упорно не понимал, или делал вид, что не понимает. — Не верю я в любовь, когда у человека седина в бороду, бес в… ребро, — он явно хотел сказать что-то совсем другое.

— Не лезь ты, умник, сами разберутся.

— Он-то конечно разберётся!

— А она что, дура что ли набитая? Нет? Вот и не мешай!

— Знаешь, тебе-то всё равно, а представь, если бы твою Элину…

— Мою Элину ты не трожь! И вообще брось дурную привычку лезть не в своё дело, и мешать хорошим людям радоваться жизни. Сам не умеешь, так хоть других оставь в покое!

Флёр с испугом, смешанным с отстранённым удивлением наблюдала за ссорой. Они были знакомы давно, она не раз видела ребят пьяными, но ни разу ещё они не устраивали такой ругани. Кому другому набить лицо — это да, бывало. Но тут того гляди они друг другу в глотки вцепятся.

Она не думала. Поступила, как подсказывала врождённая женская мудрость, или инстинкт. Флёр тихо встала, повернулась к друзьям спиной, и пошла прочь, не прощаясь и не оглядываясь.

Пусть хоть поубивают друг друга, нашли тоже из-за чего. И ведь разгорелось всё из-за шутки. Они нередко обсуждали самые личные вопросы. Фил как-то просил выяснить, есть ли парень у кого-то из её знакомых девчонок. А пару недель назад Ганс, отчаянно смущаясь и покраснев, как краснеют герои в мультиках — снизу вверх, от шеи до ушей, и спросил о том, как девушки переживают первый раз. И что можно сделать, чтобы минимизировать, так сказать, негативные стороны. Волчица фыркнула, с трудом сдерживаясь чтобы не заржать, и понесла офигительную ахинею о том, что первый раз запоминается навсегда и всю жизнь будет на подсознательном уровне ассоциироваться с болью, кровью и страданиями, а мужика, который ЭТО сделал девушки вообще обычно ненавидят до конца дней… собственно, закончить мысль она не успела, посмотрев на жалкий вид приятеля. Из густо-красного он сделался бурым с бледными, как у мухомора пятнами, и Флёр, устыдившись своей глупой шутки, принялась выкладывать всё, что знала о тонком вопросе «первого раза», и делиться собственными соображениями по этой животрепещущей теме.

На прошлой неделе Элине исполнилось семнадцать лет. На следующий день после этого выдающегося события Ганс пришёл в институт, светясь, как хорошо отполированный медный пятак. Естественно Фил вместе с Флёр проходу ему не давали, и предлагали скушать лимончик, чтобы рожа так не сияла. Кончилось тем, что лимон они ему купили, а Ганс достал перочинный нож, аккуратно нарезал лимон кружочками и съел. Без сахара и без соли, не торопясь и не поморщившись.

Ясное дело, что счастливый человек хотел поделиться кусочком счастья со всеми кругом, с приятелями в первую очередь. Так отчего же именно сейчас два лучших друга чуть не схватили друг друга за глотки? Так. С чего всё началось? С того что Ганс предположил, что она скучает по профессору. А она что ответила? М-да, могла бы и поостроумнее что-нибудь придумать. Вот обратила бы дело в шутку, и никакой ссоры бы и не вышло. А о чём ты, подруга, думала, если даже достойный ответ сообразить не сумела? Правильно, о нём и думала. Суровый он, дескать, только напоказ, ну так с нашими лодырями по-другому и нельзя. А как смешно он выбирался из института — через задний двор, сквозь дыру в заборе, чуть не похоронив на нём свой фирменный пиджак. Рассказать кому — уписаются от восторга. Она, конечно, не расскажет, а то пойдут гулять слухи, да и незачем портить человеку репутацию. Кстати, как оказалось, он замечательно травит байки. Ребята конечно ему по большей части рта раскрыть не давали, но всё что он рассказывал было занятно, и даже смешно. Кстати, смеётся он заразительно, как мальчишка. Тяжело наверное такому человеку ходить всегда с серьёзной миной. И ещё руки — потрясающе красивые у него руки. Крупные кисти, длинные пальцы, обручальное кольцо тоненькое, не сразу и заметишь.

Стоп, подруга, ты думай давай о том, чего ребята не поделили. Итак, Ганс пошутил, мол, она к профессору неравнодушна. Она расслабилась от пива и общей благости выходного дня, и слабовато ответила. Неугомонный Ганс начал ржать, ну, правильно, он вообще весельчак, типичный шут. И тут Фила понесло, дескать, это не смешно. Не то чтобы не смешно, конечно, так себе шутка, не первый сорт, но не настолько, чтобы из-за неё кипятиться. Или он… правда решил что это так? Да что ж она, профессору будет строить глазки? И ребята в это поверили? Во дают, фокусники! Надо бы высказать им по этому поводу… А даже если и так. Почему над младшекурсниками шефство брать можно, как ребята в своё время и сделали, начав ненавязчиво опекать её саму, а над профессором нельзя? Ему тяжело, небось, терпеть всех обормотов кругом. Тупые серые мыши, которым прямой путь в домохозяйки, этот пьяный на занятия припрётся, тот укуренный, этот вечный двоечник, и только понты кидает, что у него папа дипломат. Думает, что зачёт автоматом за это получит, как же. А профессор терпит — и этих терпит, и тех… да и ты, подруга, со своими приятелями, тоже, если посудить, не фунт сахару. А он приходит всегда вовремя, читает материал, на вопросы отвечает, и ведь иногда видно, что всё это его кромешно достало, но он и виду не подаст. Некоторые как делают? Пришли — отилчно. Учебники открыли — упражнения от сих до сих, приду — проверю, и идут в нарды резаться. Уважать надо тех, кто для тебя старается. Снимать что ли цепи перед его лекциями, чтоб не звякали? Нет, заметят, вопросов не оберёшься. Или курсовую хорошую сделать? Преподам вроде за это доплачивают…

Так, подруга, ты о чём вообще сейчас? Выходит, прав Ганс? Ладно, с глаз долой, из сердца вон, и вообще домой надо, работу доделывать. Профессор небось, давно уже дома. Между прочим, с женой. А интересно, какая она? Почему-то жена профессора совершенно не представлялась. Флёр попробовала мысленно нарисовать семейное фото: высокий, светловолосый до бледности мужчина заботливо обнимает… рыжеволосую решительную амазонку? Нет. Смуглянку с ленивыми томными глазами и копной смоляных кудрей? Пожалуй, тоже не то. Представлялась только рука, лежавшая на женском плече, лёгким касанием накрывавшая его целиком. Надёжная, сильная, уверенная рука…

Визг тормозов смешался с гудком автомобильного клаксона. Флёр вскинула голову — и тут же полетела куда-то в сторону, в сторону, вниз, в темноту.

— Видишь, что ты наделал? — когда молчание, повисшее с момента ухода Волчицы, затянулось.

— Это я наделал? Это ты наделал! Зачем ты его с собой потащил?!

— А ты что изревновался весь? У самого большие планы?

Филипп помолчал. На скулах у него ходили желваки. Это был опасный признак. Ганс отступил на полшага, готовясь в случае чего закрываться от удара.

— Сам знаешь, — буркнул наконец Фил, и замолчал ещё сердитее.

— Так не планы тогда надо строить, а делай уже что-нибудь, дурья твоя башка!

Эту тему они уже проходили. И Фил давно исчерпал аргументы. Действовать нагло и снахрапу он не решался, долгих проникновенных бесед с намёками вести не умел, и честно говоря, думал, что и так всё понятно. А вот природу Клемента он решительно не понимал. Со стороны видно было, что профессор выделяет сообразительную студентку. Да и немудрено — Флёр по многим предметам хоть сейчас могла обставить и старшекурсников. Но вот её отношение к нему? Неужели и вправду, действительно Волчица запала на этого старого белобрысого козла?

— Ладно, пойдём, — махнул он рукой.

— Эх ты, дружище, — сочувственно сказал Ганс.

Они пару раз шутливо ткнули друг друга кулаками в плечо, выкинули опустевшие банки и пошли к метро.

— Чего это там? — встрепенулся Ганс, глядя на толпу, которую Фил вознамерился просто обойти.

Фил оторвался от созерцания асфальта, осмотрелся, и вдруг сделался белым, как мел.

— Где Флёр? — повторил профессор. Он выглядел обеспокоенным, нервным. Кажется, он действительно волновался.

Ганс и Фил переглянулись.

— Она в больнице, — ответил, наконец, Ганс. — В субботу днём её сбила машина.

Смысл сказанного даже дошёл до него не сразу. На какое-то время Клемент, кажется, перестал дышать. Он в неверии посмотрел на ребят. Перевёл взгляд с Ганса на Фила. Вот они, здоровые, сильные, молодые, широкоплечие и надёжные. Казалось бы, уж с ними-то что может грозить хоть кому-нибудь?

Фил встретил профессорский взгляд, не дрогнув. Мол, да, виноват, а ты бы что, справился лучше?

— Эх вы, воины, — выдохнул профессор, — не уберегли!

Только стоя у дверей больничной палаты, Клемент задумался, а уместен ли вообще его визит? Рука зависла в воздухе, когда он совсем было уже собрался постучать в дверь палаты, номер которой ему назвали в регистратуре. В самом деле, вот зачем он сюда пришёл? Ради успокоения совести: посмотреть, что со студенткой действительно всё в порядке, как утверждают её приятели? Или убедиться, что она не станет болтать, в чьей компании прогуливала субботнюю отработку? Матёрый ты всё-таки эгоист, товарищ профессор. За ней и без него присмотрят: небось родители день и ночь вахту несут; а если на них нарвёшься — что делать, что говорить?

Профессор усмехнулся: надо же, до чего дошло. Родителей уже боишься, уважаемый профессор…

— Да ну, в самом деле, — Клемент отмахнулся от собственной дурной нерешительности и постучал в дверь. Пришёл и пришёл, что теперь стоять в коридоре и передумывать мысли, которые обычно приходят в голову семнадцатилетним недорослям.

— Войдите, — отозвался весёлый девичий голосок.

Клемент открыл дверь. Палата была просторная, на пятерых, но заняты, судя по всему, были только три койки. На одной из них лежала, горестно вытянув загипсованную ногу на растяжку, молодая дама лет тридцати с небольшим, рядом с ней стояла в больничной пижаме и тапочках с розовыми помпонами девчонка с копной ярко-рыжих кудряшек, правая рука у неё была в гипсе. Левой она пыталась поудобнее устроить даму на подушках. Судя по всему, вошедший Клемент прервал чей-то увлекательный рассказ, над которым обе пациентки знатно хихикали. Не иначе сплетничали. Ох, женщины! Больше в палате не было ни души, где-то у дальней стены бормотал телевизор.

— Добрый день, — расплылся он в улыбке, — милые дамы, вы не подскажете, где Флёр Де Ленисс?

— Покурить вышла, — отозвалась рыженькая.

— Сейчас вернётся, — поддержала дама с ногой, — да вы пока присядьте, возьмите вон стульчик. Может быть, хотите чаю?

— Нет-нет, спасибо, — отказался Клемент, прикидывая, кто вообще тут заваривает чай? Наверное, рыженькая — конечно, одной рукой, зато хоть ходить нормально может.

Между тем дверь снова отворилась. То есть сначала приоткрылась на небольшую щёлку, и снова закрылась. Потом вдруг рывком распахнулась в полную ширину, и, опираясь на костыль, с комментарием: «Чёртова палка, мешает!» в палату вошла Волчица — в такой же светлой пижаме, как и остальные постоялицы и… с неизменным комплектом колец и цепей на руках.

— Флёр, а тут к тебе пришли! — поспешила обрадовать рыженькая, пока Флёр неловко разворачивалась, чтобы прикрыть за собой дверь.

— Ещё один жених, — подала лукавый голос дама с ногой.

— Надо же, и откуда бы ему взяться? — она переставила костыль, наконец развернулась, и…

Клемент едва успел рвануться вперёд, чтобы подхватить начавшую заваливаться девушку. Костыль звучно брякнулся на пол.

— Профессор Стенс, — изумлённо и смущённо промямлила Флёр, стараясь принять более устойчивое положение. Падая, она рефлекторно вцепилась подоспевшему профессору в плечи, и теперь одной рукой нашарила позади спинку кровати, ухватилась покрепче, и отпустила вторую.

Клемент критически оглядел результат её усилий, и всё-таки рискнул ослабить судорожную хватку которой он в неё вцепился, поймав. Что ж, Волчица вполне достойно держалась на ногах… на ноге. Левую, с закатанной выше колена штаниной, она держала на весу: гипса не было, только плотная повязка от ступни до середины икры, из-под которой расползался роскошнейший чёрно-фиолетовый синяк.

— Здравствуйте, профессор, — реабилитировалась Волчица, — если вам не трудно, подайте, пожалуйста, вон ту палочку.

Клемент от облегчения рассмеялся — кажется, с ней действительно всё было в порядке, ну почти — поднял костыль, протянул ей. Флёр вцепилась в него уверенно и крепко, и Клемент сделал то, на что ни при каких обстоятельствах ранее не осмелился бы. Пальцами провёл по цепочкам, ограждавшим её руку от внешнего мира, коснулся мягкой кожи. Ощущение тепла под остерегающим колючим холодом принесло приятное удовлетворение.

— А я думал, хоть в больнице с тебя их снимут!

— Размечтались, — фыркнула Волчица, — с руками-то у меня всё в порядке, так с чего бы?

— Ну, чтобы соответствовать местной эстетике, например, — предположил Клемент, не особо вдумываясь в смысл диалога (Рыженькая девочка и лежачая дама тихонечко захихикали). Было просто хорошо видеть её рядом, знать, что она жива, неукротима и бесстрашна, как и в тот первый день, когда она шагнула в аудиторию, и весь урок в одиночку отбивалась от обидных насмешек сотоварищей по группе.

— Где это я ей, интересно, соответствовала? — парировала Флёр.

— Давай, помогу сесть, — предложил он, указывая на кровать.

— Ну уж нет, пойдёмте лучше погуляем! — заявила девушка, тоже прислушиваясь к неудержимому сдавленному хихиканью товарок по палате. Похоже, им сегодня будет, что обсудить… ну и ладно.

— А ты осилишь? — с сомнением спросил Клемент.

— Спрашиваете!

В коридоре было светло и пустынно, Флёр бодро поковыляла вдоль окон, выходивших на дворик с чахнувшими клумбами. Иногда она останавливалась возле широкого подоконника — передохнуть.

— И как же тебя угораздило? — спросил Клемент. Он шагал рядом, и испытывал непреодолимое желание отшвырнуть костыль и взять девушку под руку. Ведь настолько было бы проще и естественнее, нежели ему, здоровому и крепкому, шагать рядом с отчаянно бодрящейся и столь же успешно хромающей девушкой.

— Задумалась, — пожала плечами Флёр, — а тут авария на шоссе, ну, меня и зацепило. Меньше надо ворон считать.

— Это серьёзно? — он кивнул на чёрно-синюю ногу.

— Не очень. Надрыв связок, только и всего. Меня потому тут и морили так долго, не верили, что я так легко отделалась.

— Больно? — он попробовал посочувствовать.

— Нет, — легкомысленно отозвалась она, и стало понятно, что ей действительно не слишком больно. Флёр сделала ещё пару шагов и добавила, — если ногой не двигать.

— Хорошенькое дельце, — усмехнулся невесело Клемент. — И долго тебе ещё ей «не двигать»?

— Сегодня анализы пришли, всё в норме. Завтра утром врач подпишет — и пойду себе домой.

Флёр улыбалась, ей явно не терпелось отсюда смыться, и Клмент её, в сущности, отлично понимал. Но что-то в её словах всё-таки его смущало.

— Подожди, то есть как «пойдёшь домой»?

— Фиксатор жесткий надену и пойду, — терпеливо объяснила Флёр, — ребята мне вчера привезли. Дорогой, небось, как сволочь, да ещё и по всему городу наверное искали на мой размер.

— За тобой кто-нибудь приедет на машине?

— Нет, — в легкомысленном тоне что-то звенело неприятным холодом, тонкой сталью.

— Тогда может, возьмёшь такси?

— Может, и возьму, — примирительно кивнула она.

— Знаешь, что, — протянул он, уже, по сути приняв решение, — скажи-ка, во сколько приходит врач?

— Почему ты сам не вызвал ей такси?

— Не знаю… мне это даже в голову не пришло, если честно. И я почему-то был уверен, что она им не воспользуется, вот и всё.

Корочка апельсина наконец набрякла в горячем вине и пошла на дно. Вот так оно и бывает, подумал я. Одно за другое, и сам не заметишь, как начинаешь не думать что-то о человеке, а просто знать.