Глава 8. Ноябрь

…она пригласила меня туда, и пришла одна. И я задался вопросом: это что-то означает, или у меня уже галлюцинации на почве хронического стресса?

Самайн, кельтский праздник окончания убора урожая, знаменовал собой приход зимы, тьмы и холодов, а также почитался как праздник мёртвых. КлементуСтенсу временами уже казалось, что он потомок этих кельтов, ибо после вышеозначенного праздника в жизни его осталось маловато тепла и света. С женой началась настоящая холодная война. Она игнорировала его с потрясающем величием породистой лошади, который на копыта пытается помочиться мелкая плюгавая шавка. И каждый раз, когда он старался завести разговор и сгладить затянувшийся конфликт, ответом ему была мёртвая тишина. Клемент даже в раннем детстве не боялся темноты, однако теперь неприязненно морщился, прежде чем войти в спальню. Благо ещё что в новом доме спальня была большая, а на кровати можно было положить четверых поперёк. Он тихо забирался под одеяло, стараясь не потревожить супругу, сидящую с журналом, или уже мирно посапывающую на другом краю постели. Частенько он подолгу не мог заснуть, кутался, как мог, чуть ли ни голову накрывал подушкой, и всё равно мёрз. Иногда думал о чём-то важном и одновременно ни о чём конкретном. Потом отключался под утро, и через полтора часа вскакивал по зову будильника, поскорей собирался, и убегал на работу.

А в институте теперь тоже было невесело. Клемент не знал, что Флёр сказала Филиппу и Гансу, но парни явно чувствовали себя виноватыми. Нет, они, конечно, подходили, как всегда здоровались, но на этом всё. Обменявшись с профессором парой дежурных фраз о природе и погоде, они тихонько терялись в толпе. Кончились совместные походы в пиццерию, посиделки с пивом и панибратские приглашения во всякие злачные места. Он хотел было сам позвать ребят на кофе, но передумал — если честно, просто струсил опозориться.

Волчица тоже прятала глаза. И это было вдвойне обидно, и совсем не понятно. Казалось бы, уж кому мучиться стыдом, как ни ему? Напился, облапал девушку во время танца (что-то такое он, болезненно морщась, припоминал, хотя и очень смутно), в добавок её гениальные друзья не нашли ничего умнее, чем транспортировать находящееся на грани клинической смерти тело профессора к ней домой, потому что свободной территории больше не было ни у кого. А утром она сделала ему кофе, и может быть сказала что-то, чего не хотела бы говорить, но ведь слово не воробей…

Флёр приходила, как всегда вовремя, она уже совсем оправилась от травмы и не хромала. Садилась на любимую парту, раскрывала тетрадь и учебник и… не слушала. Теперь, когда он обращался к ней с вопросом, она медлила пару секунд, отыскивая пример, на котором они остановились. Как только профессор это понял, он перестал вызывать её на уроках. Совсем. Своё «отлично» за семестр она и так заслужила, только бы на сей раз успеть первому влепить ей «автомат»…

Как это ни странно, не ладилось у Флёр и с друзьями. Стенс всё чаще видел её в компании «МариАнны», и девчонки блаженствовали по этому поводу, напропалую списывая конспекты и задания, и делясь жизненной мудростью, как они её себе представляли. Как-то раз профессор увидел всех троих сквозь витрину магазина косметики. Мариа тиранила консультанта, Анна делилась своими соображениями с Флёр, Флёр стояла молча и кивала в такт, безучастно, бездумно. На лице её застыло выражение отрешенности близкой к отчаянью. Клемент припомнил, что такое же состояние посещало и его самого в те благие времена, когда Дениз требовалась его компания для похода по магазинам.

А Ганс и Фил каждый день подходили к Флёр, наверное, тоже интересовались, как дела. Она здоровалась, потом что-то фыркала и уходила, очевидно, без подробных объяснений. Вот тебе и волчья стая…

Прошла неделя, другая. Стало почти по-зимнему холодно. Профессор осунулся и побледнел больше обычного, угнетённый жизненными невзгодами. Наступивший ноябрь был промозглым и беспросветным.

В это время Флёр переживала приступ острой потребности в одиночестве. Сообразив, в какое положение поставили профессора поход в клуб и ночёвка вне дома, она устроила инициаторам безобразия образцово-показательную порку, в ходе которой ребята узнали о себе много нового. Им, разумеется, и в голову не приходило рассмотреть ситуацию с такой стороны. Для них всё было просто, ничего плохого они в виду не имели и подавно, просто хотели помочь хорошему человеку развеяться, тем более, раз он так приглянулся их подруге…

Последний пункт неизменно вызывал уФлёр приступ жестокого стыда. Она врала себе столько, сколько можно было врать, но всему есть предел, и этот предел наступил. Она прекрасно помнила клуб, и то, как профессор Стенс обнимал её, защищая от толпы. И как потом, во время медленного танца, скользили по её спине и плечам его осторожные горячие ладони. Эти прикосновения она ощущала сквозь тонкую футболку каждой клеточкой кожи; и каждое касание, словно кончик пера, коснувшийся поверхности воды, оставляло расходящийся след из едва ощутимых мурашек. Теперь ей волком выть хотелось от горестной досады на саму себя, потому что эти прикосновения ей так нравились, потому что она запомнила их, потому что в тот миг она мечтала только об одном: чтобы не заканчивалась музыка, и объятья длились.

Вот и поверишь, что в Хэллоуин открывается дверь между мирами, и то, что обычно незримо, становится явным. В ту ночь Флёр наконец-то созналась себе в том, о чём Ганс и Филипп догадались, видимо, уже давно: профессор Стенс был не только хорошим преподавателем и интересным человеком; Флёр всё больше видела в нём мужчину. Мужчину взрослого, сильного и желанного.

Это обстоятельство сводило её с ума. Надо ж было так встрять! Мало того, что он как бы ни вдвое её старше, и к тому же женат. Он настолько умнее и опытнее, что все её моральные метания и терзания должны для него быть как на ладони. Стыд и срам, да ребята ещё с ним сдружились, как будто он очередной их сверстник. Ведь общение со студентами уважаемого профессора может в лучшем случае забавлять…

И последней каплей стал вопрос Ганса, при первой же встрече после приснопамятного праздника:

— Ну, как? Что у вас было?

Тут Флёр понесло. Ребята выслушали десятиминутную тираду, входе которой оказались и разгильдяями и сводниками, и безответственными придурками, сваливающими на неё свои проблемы в виде безнадёжно пьяного тела преподавателя (конечно, как «по приколу» в клуб затащить профессора и напоить до бессознанки — так это они могут, а что с ним потом делать — так это ей разбираться?!)… и ещё много всего приятного, полезного и, несомненно, правильного. Вообще-то им и раньше случалось повздорить, но почему-то после этого разговора Флёр не чувствовала в себе решительно никаких сил налаживать непринуждённое общение. Может быть, нужно было время. А может, дело было вовсе и не в этом…

Волчица сидела, нахохлившись на краю скамейки на институтском дворе, пережидая «окно» между парами. Можно было бы последнюю пару прогулять, но одной тащиться куда-то было бессмысленно, а к ребятам она не пойдёт. Во двор её выгнало сугубое нежелание быть пойманной Анной или Марией. Полтора часа разговоров о косметике и мужиках сейчас были ей, пожалуй, не по силам.

— Привет! Ты чего здесь одна?

Волчица вскинулась, и с удивлением узнала перед собой Элину.

— Да так… а ты чего?

— Ганса жду, у меня занятия в колледже уже закончились.

— Долго ждать будешь, — посочувствовала Флёр, — пара только началась…

— Да ладно, — Элина махнула рукой, и пристроилась рядом на скамеечке. Чёрную куртку злой ветер не пробивал, но до вызывающих кожаных штанов дело пока не дошло, джинсы на девушке были самые обычные, и она зябко сжала коленки.

— Не-не-не, так не пойдёт, — уверенно сказала Флёр, про себя решив, что за полтора часа ребёнок отморозит задницу. — Пойдём-ка лучше в одно место…

Вообще-то кондитерская больше работала на заказ, изготавливая торты на свадьбы и юбилеи. Но какой-то гений додумался поставить на пункте выдачи три крохотных круглых столика с высокими, как в баре, табуретами рядом. Флёр не особенно любила сладости, зато у Элины глаза разбежались. В результате ей достался кусок вишнёвого торта, обильно украшенного взбитыми сливками. Флёр, пятнадцать раз объяснив продавцу и подруге, что не хочет ничего кроме кофе, принялась медитировать над чашкой капуччино.

— Ты чего такая грустная? — Элина положила руку поверх руки Флёр, только-только начавшей отходить от холода. — Ой, и руки у тебя ледяные! Ты почему перчаток не носишь?

— А сама не догадываешься, — усмехнулась Флёр. — Поверх колец не налезают.

— Ну, взяла бы у ребят, в их-то перчатки ты точно влезешь.

— Да я привыкла, — пожала плечами Флёр. На деле, самым действенным решением проблемы было спрятать руки в рукава поглубже, и бежать из пункта «а» в пункт «б» побыстрее.

— Ну, хочешь, я у Ганса для тебя попрошу? То есть я не скажу, что для тебя. А ты потом, когда не нужны будут, вернёшь…

Волчица в упор посмотрела на Элину. Вот уж птичка-синичка, совсем маленькая, а глазки умные. Взрослые глазки у девочки. Ганс всякого нарассказывал? Или и до Ганса в жизни что-то повидать довелось? Может, потому и прибилась она к разнузданному пошляку, изрядно старше её — добрый он, Ганс, и девочек маленьких не обижает, небось, на руках носит, одеялко поправляет, когда спит…

— Иди ты лесом, миротворец маленький, — беззлобно улыбнулась Волчица, и принялась за кофе.

— Нет, ну а правда, почему ты на мальчиков обиделась?

— Не обижалась я ни на кого. На себя только если.

— Это из-за того парня, что с нами пиво пил и в клубе был, да?

— Какой он тебе парень. Это наш учитель, профессор Стенс.

— Но он же твой парень?

Тьфу ты, и эта туда же. Волчица сделала глубокий вдох, потом выдохнула. Уж Элина точно не при чём и обидеть никого не хочет. Попробуй только ещё и ей нагруби, злюка несчастная!

— Конечно, нет, Эль.

— Но он ведь тебе нравится, — не отставало пытливое дитя.

— С чего ты взяла?

— Ну, видно же, и… — она поняла, что сейчас сболтнёт лишнее, но Флёр и без неё мысленно закончила фразу «…и Ганс тоже так говорит». Паршивец ты всё-таки, друг дорогой. А Элина между тем выкрутилась, закончив фразу совершенно иначе. — И ты ему тоже нравишься, мне так кажется.

— Эль, ну не пори ерунды. Профессор дядечка взрослый, у него жена есть. А ребята просто так оценки себе накручивают.

— Ганс оценки не накручивает, он и так хорошо учится.

— Конечно, конечно, — улыбнулась Флёр.

— А профессор тебе и правда нравится, — ты, когда о нём говоришь, улыбаешься.

— Тебе на полицейского учиться надо, допросы будешь хорошо вести, — проворчала Флёр.

— Так и в чём проблема-то? — она даже про торт забыла.

— Ну, знаешь, нравится — не нравится, тут ведь не это главное, — Флёр говорила печально. Ощущение было странное: с одной стороны не хотелось откровенничать, с другой, всё, что наболело на душе, давно требовалось проговорить вслух. Две недели вынужденной изоляции давали о себе знать.

— А что главное? — Элина снова прижала ладошку к её руке. Доверчиво, словно не замечая холодных, неприятных на ощупь цепочек.

— А главное, милая Эль, это то, что таких вещей делать нельзя. Кто бы там кому ни нравился, а отношений таких не бывает, а если и бывают, то ничего из них хорошего не выходит.

— Вот видишь, ты ещё не пробовала, а уже руки опускаешь, — пожурила Элина.

— Знаешь, что? — Флёр фыркнула так, что клочок пены от капуччино повис у неё на кончике носа. Элина залилась весёлым колокольчиком, а пока Флёр ругалась и вытиралась, развила мысль:

— Мне вот тоже страшно было, когда мне Ганс нравился. Как же, кто я, и кто он? Я его года два назад заметила, он мальчишек прогнал, которые над котом издевались. Их было штук пять, а Ганс их чуть ли не за шкирки расшвырял, и пошёл себе дальше. А я кота подобрала и лечила, он теперь у меня живёт.

— Кто, Ганс? — всё это было слишком трогательно, чтобы Флёр сумела сдержаться и не высказаться.

— Нет, кот. А Ганс в соседнем доме живёт, это я быстро выяснила, но пока предлог для знакомства выискала, да пока смелости набралась…

— Два года и прошло, — закончила за неё Флёр, а про себя подумала, что одним вопросом стало меньше. Она-то всё гадала, где Ганс раскопал этого ребёнка. А оно вот как, оказывается, это не Ганс её раздобыл, а совсем даже наоборот дело было. Ну, Эль…

— Так вот и ты не бойся, — посоветовала эта потрясающая барышня, — мало ли что там «бывает» или «не бывает». Мне вон девчонки тоже говорили, что крутые парни на такихтихонь как я не смотрят никогда. А родители — что все парни, у кого волосы длинные — голубые, — Элина слегка покраснела, а Флёр прыснула в кулак.

Дверь открылась, впустив порцию холодного воздуха. Предупредительно звякнул бубенчик над притолокой.

— Вот они где, красавицы, сплетничают! — Ганс и Фил, завалившиеся в кондитерскую, своими изрядными габаритами заполнили практически всё оставшееся свободное пространство.

Ганс обнял Элину, и незамедлительно протянул руку Флёр. Она вдруг почувствовала, что у неё кончились силы сердиться и дуться. Пожала его солидную лапищу, стукнула кулачком в плечо. Фил тоже с удовольствием стиснул её ладонь.

— И о чём же дамы сплетничали? — поинтересовался он. — Ну-ну, продолжайте, мы посидим тут тихонечко.

— О мужиках, к гадалке не ходи, — осклабился Ганс.

— Конечно, — Волчица выдержала мстительную паузу, и добавила, — например о том, что нормальные люди с первого взгляда решают, что ты голубой.

Бесконечная череда муторных безрадостных дней прервана была случайно и совершенно неожиданно. Однажды Волчица немного опоздала на первую пару. Постучалась в аудиторию, извинилась, юркнула на своё место, и затаилась, как теперь это обычно бывало.

Профессор не заметил, когда она снова подняла на него внимательный взгляд, по которому он, надо признать, соскучился. Но когда заметил… он не знал, что именно она увидела, но взгляд тёмно-карих глаз был полон жалости, сочувствия, даже не сочувствия, а почти болезненного сострадания.

Он рискнул, и задал ей вопрос по уроку. Она немедленно ответила, продолжая изучать его, как будто видела впервые.

Кончилась лекция, студенты шустро расползлись из аудитории, Флёр осталась сидеть, где сидела.

— Что вы на меня так смотрите, Де Ленисс? — укоризненно поинтересовался профессор. Он не знал, каковы причины столь странного поведения девушки, однако был уверен в одном: в жалости он точно не нуждается.

— Профессор, — спросила она негромко, даже робко, — вы себя хорошо чувствуете?

— Что за вопрос, Де Ленисс? Конечно.

— М-м, — протянула она, — а мне что-то показалось, вас на фоне стены плохо видно.

Клемент только сейчас понял, что соскучился по её пристальному вниманию. Однако поведение её и манера речи явно изменились. Она была совершенно не похожа на себя, стала как-то… увереннее, что ли.

— Де Ленисс, — устало сказал он, — прекратите издеваться.

— И в мыслях не было, — парировала девушка. — Просто начинаю подумывать о том, чтобы взять на контроль состояние вашего здоровья. Хотя бы в плане регулярного питания.

— Что?!

— Обедать пора, говорю. Пиццу будете? — она улыбнулась, и наваждение пропало, это снова была прежняя Флёр, решительная и бесстрашная, но милая со «своими».

Профессор быстренько прокрутил в сознании привычную уже тираду о том, что «вот только совместного выхода через институтский двор ему для полного счастья не хватало», но сделал это уже просто автоматически. Обязательная мысль, как обязательная привычная процедура, например, помыть руки прежде чем садиться за еду. Ему вдруг ужасно захотелось пиццы. Не показалось даже странным, что Флёр подошла к нему сама, ведь обычно походы в пиццерию инициировали Ганс или Фил.

— Я вас там подожду, — благоразумно предложила девушка, которую, видимо, тоже некоторым образом смущала перспектива куда-то идти с ним вдвоём. — Но учтите, если опоздаете больше чем на пятнадцать минут, скормлю вашу порцию кому-нибудь другому.

— Если больше чем на пятнадцать — то хоть сама съешь!

— Не хочу! Она за пятнадцать минут остынет!

Профессор даже не удивился, когда пришёл в пиццерию, и обнаружил, что Флёр сидит там одна, без приятелей. Собственно, он не то чтобы догадывался… кажется, просто знал, что будет именно так.

— А где же верный эскорт? — поинтересовался он с усмешкой. «Ты пригласила меня сюда, и пришла одна. Это что-то означает, или у меня галлюцинации на почве хронического стресса?»

— Они передавали вам привет, — невозмутимо ответила Флёр. «Парни в курсе, возражений не имеют». Она покосилась на часы, потом смешно склонила голову на бок, стряхивая в сторону отросшую, слишком длинную чёлку. — Восемь минут.

— Прости, что?

— Восемь минут, вы уложились.

— Ну, что я могу сказать, — я приступил ко второй порции глинтвейна, — подход определённо здравый. Конечно, я не то чтобы одобряю, но путь к сердцу мужчины…

— Натан, ты прекратишь надо мной издеваться?

— И в мыслях не было, — отозвался я, — хочешь чего-нибудь перекусить?