Глава 15

Первый урок по истории Магии вел старенький, подслеповатый Нил Карпович. Он по своему обыкновению монотонно бубнил о великих магах прошедших лет.

Ученики на его уроках так же по своему обыкновению предпочитали заниматься своими делами. Кто-то готовился к следующему занятию, кто-то откровенно дремал.

Стол за которым я теперь сидела вместе с Климом был самым дальним. Он стоял в темном, правом углу класса. Бывший муж сидел с краю. Я чувствовала его напряженность и сосредоточенность. Казалось, что волны жара и томления исходили от его застывшей фигуры. Я постепенно заражалась ими. Ощущая как отчаянно бьется мое сердце боялась пошевелиться, рука крепко держала край стула. Вдруг Клим взял мня за руку. Не знаю как так случилось, но наши пальцы переплелись под столом. Мы замерли. В классе слышался тихий гул, ученики словно прилежные пчелы гудели. Так же монотонно продолжал бубнить Нил Карпович.

Клим потянул мою руку к себе, от неожиданности я покачнулась к нему, уткнулась лицом в литое плечо. Клим мгновенно развернулся и когда я негодующе подняла лицо, на мои губы обрушился жадный поцелуй. Время остановилось…

С трудом отрываюсь от знакомых, желанных губ. Пытаюсь оттолкнуть от себя Клима, но он словно скала навис, глаза закрыты, дыхание тяжелое, а на лице такое страдание…

Мне внезапно становится смешно от осознания того, что я сейчас тайком целуюсь с бывшим мужем. Словно мы продолжаем быть теми пылкими влюбленными, которые летними, короткими ночами до утра не могли оторваться друг от друга. Словно не было трех лет разлуки и его подлой измены.

Только это все давно не так…. Я окончательно прихожу в себя и бью своим локтем Клима в бок… Бывший муж дергается. Знать удар мой силен, радуюсь я.

— Совсем ошалел! — шепчу рассерженной змеей.

Клим уже сидит согнувшись, рукой за бок держится, а на губах довольная улыбка блуждает.

— Злата, Златочка, поговорить нам надо! — шепчет он и опять берет меня за руку. Мои пальцы тонут в его широкой, жаркой ладони. Ноги слабеют, сердце быстро, быстро бьется словно колокол в праздничном перезвоне.

Я начинаю злиться на себя, на него и на всю эту нелепую ситуацию. На глаза попадается деревянная линейка. Хватаю ее и хлестко бью по таким любимым и таким ненавистным пальцам бывшего мужа. Но наглые пальци только крепче сжимают мою руку. Размахиваюсь линейкой еще раз, влаживаю в этот удар всю свою силу и злость. По сонно — притихшему классу выстрелом раздается деревянный хруст сломанной линейки.

Класс убаюканный неторопливым рассказом Нила Карповича, просыпается мгновенно. Все головы повернулись в нашу сторону.

Нил Карпович, протирая круглые очки синим, клетчатым платком, недовольно смотрит на нас с Климом. Седые, кустистые брови строго сдвинуты, жесткие усы угрожающе шевелятся.

— На своем уроке я подобное не потерплю! Вы молодые люди не уважаете мой труд, а по сему вон из класса!

От гнева Нил Карпович натужно краснеет. Скрюченный, длинный палец указывает на дверь.

Мне хочется рассмеяться от досады и еще не утихшей злости.

Клим молча встает из — за стола и пропускает меня вперед. Я словно под конвоем иду в любопытствующей тишине притихшего класса. Перестук моих каблучков заглушают тяжелые шаги Клима.

Когда дверь с грохотом закрывается за нами, я оборачиваюсь к бывшему мужу. На его лице цветет торжествующая улыбка. Синие глаза смотрят пристально и пылко.

— Ну и, что дальше? — спрашиваю я.

Клим молчит. А я тону в этом родном, синем омуте. Так и стоим не шевелясь, не в силах отвести взгляд друг от друга. Первым очнулся Клим. Он умоляюще прижимает руку к широкой груди.

— Злата, пожалуйста не злись! Нам необходимо поговорить, я так давно об этом мечтал. Пойдем в кофейню, прошу тебя! — голос бывшего мужа срывается.

Я сейчас ясно понимаю, что поговорить нам действительно нужно. Учиться — то придется бок о бок не один месяц. Нервов и успокоительной настойки не хватит если обучение будет продолжаться подобным образом.

— Пойдем поговорим! — миролюбиво оскаливаюсь я.

Когда спускаемся по лестнице рука Клима касается моих вольных кудряшек. Жест быстрый почти невесомый, а я дергаюсь словно от удара.

— Зачем косу отрезала? — спрашивает меня требовательно Клим.

Тон которым задан вопрос меня возмущает.

— Отчитываться перед тобой мне теперь не надо, а про косу мою, тебе лучше у своей нынешней зазнобушки спросить.

— Ты это о ком сейчас? — Клим удивленно смотрит, глаза такие чистые, правдиво-синие.

— О ком же еще, как не о Оленьке Дерюжинской, — мой голос звучит язвительно.

Клим еще выше брови поднимает. Мы уже с лестницы спустились, ждем когда старик гардеробщик наши вещи подаст.

По лестнице застучали каблучки. Белокурая девушка быстро спускалась в холл.

— Клим, постой! — послышался хорошо знакомый мне голос.

— Ну, вот легка на помине! — усмехнулась я.

Лицо бывшего мужа застыло маской, губы в мрачной ухмылке крепко сжались, а на высоких скулах заиграли желваки.

Он схватил светло — серое пальто и одел меня в него словно ребенка. Держа в руках свою куртку потянул к выходу.

Мы оказались на ступеньках, я даже не успела возмутиться, а Клим прижал меня к себе, быстро и неразборчиво проговаривал заклинание.

— Стой смирно! Я полог невидимости еще не очень хорошо творить умею, — прошептал он мне на ухо.

Дерюжинская выпорхнула на крыльцо и остановилась в недоумении озираясь. Затем вздохнула, пожала плечами и побрела обратно в здание.

Клим притянул меня к себе еще ближе, а его губы скользили по моим волосам.

— Отпусти, а то опять в бок тебе локтем ударю и разговора у нас не получится! — пригрозила я ему.

— Прости, Злата не смог сдержаться…. Обещаю, что не буду больше….

Мы сидим с Климом за самым дальним столиком уютной, насквозь пропитавшейся запахами кофе, шоколада и ванили кондитерской. Посетителей не много, это почти все дети с нянями. Мы смотримся наверное несколько чужеродно в этом царстве конфет и пироженых. Во всяком случае Клим с его широченными плечами обтянутыми коричневой, грубой кожей куртки, с малюсенькой, белой чашечкой кофе в больших, сильных руках привлекает всеобщее внимание. Молоденькие няни громче чем положено разговаривают со своими маленькими подопечными, часто поглядывают на мужчину, пытаясь привлечь внимание великовозрастного сластены.

А сам " сластена" сидит строго сдвинувши брови и глаз от тарелочки с эклерами не поднимает.

Злость бродит во мне большой, косматой собакой. Даже съеденные сладости не помогают мне расслабиться. Молчание затягивается. Поняв, что Клим от чего-то не спешит начать обещанный им самим же разговор, тяжело вздыхаю и начинаю говорить сама.

— А, что это мы маскируемся? За самый дальний столик сели? Наверное боишься, что Дерюжинская следом прибежит? — в моем голосе так много насмешки, что наверное ее можно размешать маленькой ложечкой вынутой из кофейной чашки.

Клим медленно поднимает взгляд синих глаз. Я уже и забыла какое действие могут оказывать на мое состояние эти бездонные, темно-синие глаза. Меня словно в воронку омута закручивает и тянет на дно. Боюсь, что бывший муж поймет мое истинное настроение и поэтому глаз не опускаю, а смотрю на него в упор. Синее и черное сплетается в причудливом узоре. Мы словно пытаемся заглянуть в душу друг друга, разглядеть, что там на самом дне таится? Сидим неподвижно несколько минут, в гляделки играем.

Первым не выдерживает Клим, отворачивается и синие омуты выплескиваются на молоденькую, пухленькую няню, что пытается вытереть салфеткой чумазую мордашку смуглого, подвижного мальчугана. Девушка изумленно распахивает глаза, яркий румянец заливает зарей ее пухлые щечки, высокий лоб. Салфетка белой, легкой птицей кружась, садится на красно-коричневый кафель пола.

Задремавшая было злая, косматая собака просыпается во мне вновь.

— Послушай, бывш-ш-ший муженек, — злая собака во мне неожиданно начинает шипеть рассерженной змеей. — Мы с тобой сюда пришли не нянечек рассматривать! Давай решим наконец-то, как дальше собираемся вместе учиться, а если ты молчать задумал, так я пожалуй домой пойду! Мне время попусту на тебя тратить жалко!

Клим вдрагивает от моих слов, как от пощечены. Прокашливается хрипло и неторопливо начинает говорить:

— Прости, Злата, не уходи пожалуйста! Мне так хорошо когда ты рядом, век бы так сидел! — он хочет взять меня за руку, но взглянув на мое лицо сжимает пальцы в кулак и бессильно опускает его на красно — белую клетку скатерти. Опустив глаза, глухо продолжает:

— Дерюжинская меня совсем не интересует. Богатая, избалованная девица, которая решила, что я гожусь ей в игрушки. Только я уж успел игрушкой на привязи побывать! — Клим трет шею, поднимает на меня глаза. Теперь они напоминают не омуты, а штормящий, холодный океан. Побелевшие пальцы другой руки крепко впиваются в беззащитную, кофейную чашечку.

Я боюсь услышать фарфоровый хруст, но опомнившись, Клим осторожно, бережно ставит чашку на стол и продолжает разговор.

— Я тебя, Злата, очень даже понимаю… Сейчас перед тобой подлый предатель сидит, тот который клялся до гроба любить, тот который оберегать должен от всех горестей и невзгод, сам первый эти горести тебе и принес… Но клянусь, я расплачиваюсь каждый прожитый день за ту проклятую минутную слабость… Каждое утро просыпаюсь и вспоминаю, что потерял, от этого хочется волком выть, сгинуть… Но у меня есть дети. Пусть твоя сестрица, хитроумная Лиля, постаралась что бы меня они не знали, но, Злата, я наизнанку вывернусь что — бы Ксюша с Ильюшей мной гордились! Я когда в парке за ними наблюдаю, понимать начинаю, что в жизни самое главное — это они, мое продолжение! — Клим подозрительно всхлипывает, но нет, глаза сухие, лицо словно окаменело.

Я пораженно разглядую это закаменевшее, скульптурно — прекрасное лицо. Ловлю себя на мысли, что совсем не знаю сидящего напротив мужчину. Возможно как и он не знает меня. Нас разделяет время прожитое порознь, а единственное связывающее звено это наши близнецы, да еще память о той горячей, безумной и надо признать совсем еще юношеской любви. Мне становится стыдно за свою злость. Мое сердце не смягчается, нет… Но с каждым гулким его ударом, я отпускаю этого мужчину. Мой любимый Клим остается где- то там в прошлом, черноволосым и синеглазым пареньком, что тенью ходил за мной. Мне до слез жалко того безхитростного, сельского паренька и ту черноглазую, наивную девчушку… Теперь хрипло прокашляться приходит моя очередь.

— Ты прав, Клим, наверное это очень жестоко лишать тебя детей… Но как им теперь объяснить, что их отец не умер? — я зажимаю рот рукой, сообразив, что невольно проговорилась.

Мужчина напротив меня хмурится, синяя молния обжигает злостью и недоверием.

— Злата, ты, что же меня похоронила?! — шепчет потрясенно Клим.

Звенящяя, тревожная тишина окутывает нас. Она длится бесконечно долго пока ее не вспарывают нежные колокольчики знакомого голоска.

— Клим!

Мы одновременно поворачиваем головы на этот оклик. От двери к нашему столику торопится Оленька Дерюжинская. Она раскраснелась и запыхалась, белокурые локоны растрепались, а лиловый, шелковый шарфик судорожно сжат в тонких пальчиках.

Клим мычит разъяренным быком, а я пользуясь его замешательством спешу покинуть кондитерскую.

— Ну, вот встречай, свою зазнобушку, выследила тебя! Наверное очень хорошо твой запах знает, коль на нюх след взяла! — успеваю я уколоть Клима.

Обхожу по дуге невменяемую Ольгу и с радостью оказываюсь на улице.

Иду подставив лицо солнцу. Меня начинает разбирать смех. Поговорили называется… Так ничего толком и не решили. Но наверное это не последний наш разговор, утешаю я мысленно себя. Сейчас надо торопиться домой, к обеду Грушевский грозился пожаловать. Лиля наверное вся извелась. Пораньше сегодня приду, поддержу сестрицу.

На углу стоит длинный, черный автомобиль напоминающий нелепого, железного крокодила. Дверца его открыта, а водитель что-то прикручивает к " крокодилу" отверткой. Напротив стоит господин в черном пальто и темно- желтых туфлях, он читает газету небрежно прислонившись к кирпичной стене.

Тревога сжимает мое сердце, но я отгоняю ее. Белый день на дворе, пешеходы снуют обгоняя меня, что может произойти?

Когда я равняюсь с автомобилем, водитель роняет отвертку. Она мелькая полированным деревом ручки катится мне под ноги.

— Барышня, не будите ли так любезны подать инструмент? — просит меня усатый, плотный дядечка. Седые усы смешно топорщатся, светло-голубые глаза смотрят доверчиво.

Я подбираю отвертку и шагаю в сторону автомобиля. Подхожу близко к добродушному дядьке и с ужасом ощущаю как сзади на мою голову ложится рука в перчатке, чужеродная магия заполняет мысли. Я вижу коричневые, оранжевые, фиолетовые всполохи которые щупальцами пытаются проникнуть мне в голову. Протестующе встрепенулась моя отнимающая магия, чужеродные всполохи не действуя на мои мысли начинают впитываться, покоряясь мне. Добродушный дяденька меняется на глазах, превращаясь в злобного пса.

— Ты, совсем забыл, что дело с Отнимающей имешь, — рявкает он на своего помощника.

Я не сомневаясь бью отверткой в широкое плечо седоусого " дядечки", он охает от неожиданности, отступает зажимая расплывающееся красное пятно.

— Остап, идиот, оставь магию, действуй по уставу! — шипит он.

Я чувствую как на лицо опускается мокрая, воняющая химией тряпица. Ноги слабеют, руки безвольными плетями повисают. Глаза остановившимся взглядом смотрят вниз.

— Какие гадкие у вас темно-желтые штиблеты! — пытаюсь прохрипеть я, перед тем как провалиться в темноту.