Глава 6

После того, как решено было обменять наш дом на сумку и свистульку, мы предложили Лошкаревым переехать к нам. Лиля сказала, что это ускорит наши сборы. А Лошкаревы смогут в тепле и сытости сейчас уже жить. Теперь у нас было весело. Близнецы быстро подружились с младшими детьми Лукерьи, с шестилетним Митей и восьмилетней Дуняшей. Конопатые и рыжие девочки — погодки Марья и Дарья считали себя девицами взрослыми, степенными. Рассудительно — серьезно они покрикивали на буйно веселящихся сорванцов. Такой же ярко рыжий, как и сестры, шестнадцатилетний Назар пытался по мужски руководить семейством. По вечерам, за ужином он важно рассуждал о том, что они будут садить на огороде весной и какую живность следует купить в первую очередь. Его самой заветной мечтой было приобретение дойной коровы. Деньги для столь солидных покупок у Лошкаревых теперь были. После того как Лиля открыла торбу, в ней обнаружился кисет, только вместо табака, плотно под самую завязку набитый золотыми монетами старинной чеканки. Деньги решено было поделить. Половина суммы досталась Лошкаревым, другую половину мы с Лилей оставили себе. Лукерья была счастлива, она плакала и благодарила сестру все порываясь кинуться ей в ноги. Лиля вынужденна была спасаться бегством от столь горячей благодарности.

Я все чаще замечала, что характер и повадки сестры стремительно менялись. Место сельской лекарки Лили Червоной уверенно занимала совсем не знакомая мне госпожа Лилия Червоная. Эта совсем не знакомая мне Лиля могла строго прикрикнуть на Лукерью, дать указания по хозяйским делам Назару и наказать расшалившихся детей. А я в этой суматохе собирала вещи. Мысли о Климе гнала от себя словно назойливых мух. Стоило подумать о нем, как застывала соляным столбом забывая куда шла и зачем шла. Внутри все дрожало, а надоедливые мухи — мысли жужжали показывая языки и приплясывая пели: " Развод, развод, развод, не нужна ты ему, не нужна! "

Часто вечером я поднималась на второй этаж. Из окна выходящего на улицу, я видела протоптанную дорожку, что вилась среди сугробов, дым из труб белыми барашками бежал в темно — синее, морозное небо. Уютные, желтые огоньки сельских домов подмигивали мне. Где то там затерялись освещенные окна добротного дома семейства Соколов. Где то там, мой Клим говорил, смеялся, ел, спал, а главное любил свою новую избранницу. Почему — то я представляла ее блондинкой, лицом очень похожую на бубновую даму из карточной колоды. Невольно я тянулась мыслями к мужу. " Клим! Климушка! " — кричало и звало мое глупое сердце. Я прислушивалась к себе и иногда мне казалось, что слышу его хриплый, басовитый голос. Он был мучительно нежен. Клим словно протяжно звал меня: " Злата — а — а — а " Я поскорей прогоняла это наваждение. Строго корила себя за слабость.

А утром опять начиналось сражение с Лилей. Сестра строго следила, за тем, что я беру с собой из одежды.

— Злата, эти кофточки и юбки вряд ли тебе в городе понадобятся! — Сурово говорила сестрица выхватив из моих рук аккуратно сложенные вещи.

— Почему, Лиличка? — В недоумении я пыталась оттолкнуть ее руки.

— Да потому, что в городе мода другая. Не будем же мы там деревенскими тетками ходить. Поверь, что нигде, как в столице встречают по одежке. Так, что эти вещи лучше оставить на радость девицам Лошкаревым!

— Что и полушалок новый не брать?! — Жалобно прижимала я к груди тончайшей шерсти огромный платок, по его черному полю жарко цвели красные розы.

— А, полушалок уж точно не брать! — Сестра решительно забрала у меня забракованную вещь.

Рыжие девицы Лошкаревы радостно переглянулись. Им оставался солидный гардероб. Платья летние и зимние, юбки, блузки, шубейки, платки и многое другое. Лиля решила, что в дороге наши сельские наряды будут удобны, а уж в столице мы оденемся по моде.

К полуночи, добралась до кровати. Илья теперь спал со мной, а Ксю перешла спать к Лили. Так, как семейство Лошкаревых было большим и не смотря на то, что и дом наш был не маленьким, разместить такую ораву было не легко.

Поправила одеяло разметавшегося во сне сына. Осторожно прилегла с краю кровати. Сон не шел, наверное застрял где то в снегу, подумалось мне. Мысли вновь вернулись в тот день, когда узнала от заглянувшей в гости соседки, сельской кумушки тетки Устиньи, что в село вернулся мой муж. Помню, как испытала удивление и легкую досаду, почему к родителям первым завернул? Помню, как бросилась одеваться пытаясь дрожащими от радости руками застегнуть пуговицы шубейки. Меня остановили слова Устиньи полные жалости. В то же время в них проскальзывало ехидство и радость.

— Ой, Златочка, постой! Не один он вернулся! — Соседка носом шмыгнула, словно плакать собралась.

— А, с кем? Друга привез? — Замерла я, теребя непослушную пуговицу, а дыхание вдруг перехватило сердце быстро — быстро застучало в предчувствие беды.

— Ага, друга. Такого вот сердешного друга у которого приплод намечается! — Соседка гаденько хихикнула, глаза опустила.

— Говори яснее Устя! — сестра по лестнице спустилась, на соседку грозно посмотрела.

Соседи Лилю побаивались, за глаза ведьмой называли. Вот и теперь Устинья испуганно вздрогнула и к выходу пятиться начала. На ходу скроговоркой зачастила:

— Девку с собой привез. Деваха то с пузом. Он к дому на санях подъехал, девицу на руках во двор занес. Такому медведю, как Клим под силу не то что девку поднять, он мог и лошадь с санями занести. — Соседка за дверью скрылась.

Мне захотелось скорей бежать к знакомому дому свекров. Ворваться туда, в глаза любимого посмотреть. Лицо его исцарапать. А ненавистную разлучницу бить и трепать.

Лиля быстро мое состояние поняла. Обняла удерживая.

— Злата, Златочка, не позорься, миленькая, не надо родненькая! — Шептала сестра охрипшим голосом пытаясь меня удержать.

Я в руках ее крепких забилась судорожно, завыла протяжно. Лиля меня до дивана дотащила и силой на него усадила. Затем быстро за настойкой успокоительной побежала. Я настойку ту горькую выпила зубами дробь на кружке выбивая.

Горький вкус той настойки всякий раз чудился, кода про Клима вспоминала.

Вот и сейчас во рту горько стало. Я лежала и жалела о том, что тогда в глаза Клима не посмотрела. Что увидеть я там хотела? Безразличие и холод? Ладно ко мне, а ведь дети в чем виноваты? Клим ведь их и не видел ни разу. Когда уходил на службу мне до родов месяц оставался. " Люблю вас!" — шептал он целуя мой живот огромный.

Письма слал, вон их сколько за три года накопилось. Целый ящик в комоде занимают. В каждом письме о любви своей писал, о том как встречи с нами ждет. Детей ласковыми именами называл. Ильюша у него карасиком был, а Ксюша птичкой. Так куда любовь его делась? Как украсть ее девка наглая смогла? Ведь последнее письмо я месяц назад получила и ничего странного в нем замечено не было.

Я беспокойно ворочалась, пока сон наконец то нашел ко мне дорогу.