***

Надю я узнала сразу. Она лежала красивая и безмятежная. О причине смерти свидетельствовал тоненький синий порез на шее. Патологоанатом о чём-то спросил меня, я не расслышала.

- Мне нужно, чтобы вы расписались в бланке опознания. Простите. – Он старался быть любезным. Подобных ситуаций в его практике случалась бездна, поэтому он не испытывал ни сочувствия, ни жалости. Всё, на что он был способен – это терпеливая любезность. Что ж, кто его винит. – Вы ведь опознали сестру?

- Да, конечно… - Я расписалась. – Я ещё знакома с одним из мужчин цыганской наружности.

- Рамиром Зориным?

- Да.

- Его придут опознавать, но ваша подпись тоже не помешает. А как насчёт двух других.

- С парнем я не встречалась. Таню опознаю, но я не знаю её фамилии.

Мужчина не надолго задумался, мне показалось, в его глазах мелькнул ужас. Скоро он, видимо, приняв решение, махнул рукой

- Ладно, хватит цыгана. – Патологоанатом подозвал меня к другому столу, приподнял простыню, и я увидела Рамира с таким же порезом не шее, как и у моей Надюши. Цыган даже в смерти не утратил своей сражающей пригожести, только теперь в ней появилась какая-то загадочная противоестественность, что-то демоническое.

- Это он?

- Да.

Доктор, который никого не лечит, дал мне несколько адресов похоронных бюро, поинтересовался, когда заберём тело.

- Родители должны решить, где будем её хоронить, - сипло сказала я. – А когда можно забрать Надю?

- Тут дежурят круглосуточно. Когда удобно, тогда и приезжайте.

- Хорошо.

На выходе я столкнулась с женщиной, которую прежде никогда не видела. Однако лицо её показалось мне мучительно знакомым – серые глаза, взгляд очень мягкий, но решительный, нос с горбинкой, упрямый изгиб губ, тонкие брови, богатая русая коса. Весь облик незнакомки говорил о внезапно постигшем её горе. Да, сюда только такие и приходят.

Вернувшись домой, я застала множество людей, большинство из которых бродили по двору без дела, взгляды поникшие, растерянные. Повсюду царил хаос. Надо готовиться к похоронам, однако, никто не знает, как это делать. У всех в жизни случался подобный опыт, но, как правило, о нём стараются поскорее забыть. Слишком тягостны такие воспоминания. Единственным вполне адекватным человеком была тётя Соня, соседка.

- Там, в твоей комнате, Саша с родителями и бабушкой. – Сообщила соседка.

- Я незамедлительно поговорю с ними. – Моё сердце защемило. В мыслях я давно распрощалась с Сашей, но когда мои мысли обретут словесную оболочку, станет во много раз больнее. Но я знала, что иначе не смогу. Может, потом, когда-нибудь, но не сейчас.

- Что в морге? – Спросила тётя Соня осторожно, не глядя мне в глаза.

- Это Надя… - голос на миг отказал мне, - можно забирать её. Ещё мне дали адреса. – Я показала тёте Соне скомканный листок.

- Поговори с отцом. Он в доме.

Папа как раз вышел на порог. Я бросилась ему на шею и впервые дала волю слезам. Он гладил мои волосы и тоже плакал.

- Как мама? – Спросила я отплакавшись.

- Проснулась, я дал ей лекарство и она снова спит. Так лучше при её больном сердце.

- Да. Пап, надо забрать Надюшу оттуда.

- Конечно. Сейчас же поеду.

- Нет. – Тётя Соня стояла рядом, слушая наш разговор. – Мой муж готов выехать в любую минуту, я с ним говорила. И ещё, я позвонила свахе, она в похоронном бюро заведует. Гроб, венки, иконы, свечи, полотенца, всё готово. Мой муж заедет, заберёт.

- Спасибо. – Папа достал из кармана пачку купюр. – Вот.

Тётя соня отсчитала сколько нужно, остальное вернула.

- И ещё, вы уже решили, где будете хоронить девушку?

- Дома.

- Хорошо. Об этом я тоже позабочусь. Когда вы поедете и каким путём?

Папа посмотрел на меня.

- Поездом. – Даже в такой ситуации я испытывала ужас перед авиаперелётами.

- Поездом. – Эхом повторил папа. Огляделся по сторонам, подумал. – Послезавтра.

- О билетах не беспокойтесь.

- Спасибо.

Тётя Соня удалилась. Из дома вышла тётя Мила с опухшими глазами в чёрном платке.

- Наташенька, там тебя Сашенька дожидается.

- Я иду… - Входя в прихожую, я слышала, как тётя и папа договариваются о завтрашнем поминальном обеде для соседей по улице. В одной из комнат готовили место для установки гроба. Все часы остановлены, зеркала завешаны тканями. Приглушённые голоса слышались отовсюду.

А, может, это я схожу с ума?

Завтра должна была состояться моя свадьба.

В нашей комнате я застала четыре безликие фигуры. Мой мозг туго соображал. Душа противилась тому, что я собиралась сказать. При моём появлении Саша встал, бросился ко мне, но я жестом остановила его. Он застыл. Набрав в лёгкие побольше воздуха, я посмотрела на каждого и лишь после начала.

- Спасибо, что не оставили нас в горе…

- Как можно... – воскликнула бабушка Руфь. Но и её я безапелляционно остановила.

- Я прошу вас быть с нами на завтрашнем поминальном обеде. Похороны будут во Владивостоке, потому не приглашаю. – Пауза. Как же сложно даются слова. Подняла глаза на бывшего жениха. – Саша, между нами всё кончено.

Он покачнулся, но устоял.

- Так сложилось… Помнишь Айшет? Её выбор? Когда я осуждала её, я ничего не понимала…

- Это ты сейчас ничего не понимаешь! – Он хотел обнять меня, но я вырвалась и, не прощаясь, ушла. Мне больно было видеть его. Сердце ныло от предчувствия предстоящей разлуки, но оно же мне и подсказывало, что иначе нельзя.

Ночью я не спала, сидела возле запечатанного к дороге гроба, гладила его рёбра, вспоминала молитвы. Утром позвонили из убойного отдела, попросили зайти. Я даже обрадовалась, что смогу отвлечься таким коварным способом.

Встреча с уже знакомым следователем ни ему, ни мне не дала ничего нового. Он уже видел тупик в деле, я, в отличие от большинства родственников потерпевших, не требовала отыскать убийцу и разорвать его на клочки. Медленно, но верно ко мне приходило понимание всего ужаса произошедшей трагедии. Напоследок я разжилась адресом Рамира и, сообщив, что завтра уезжаю, попрощалась со следователем.

Дом Рамира стоял на обрыве, внизу простирался Хаджибейский лиман, вдоль которого бежала лента шумной автострады. Тяжело гружённые грузовики с головокружительной скоростью везли свои грузы в Одессу и из неё. Внизу разворачивалась суетная картина, однако, вершина поражала своей отторженностью от видимого вокруг продуманного и хорошо организованного движения.

Войдя в открытую калитку, я лишь на мгновение задержалась, чтобы привести мысли в порядок. Во дворе полным ходом шла подготовка к похоронам. Те же приглушённые голоса и, отчего-то, виноватые лица.

Меня саму на похоронах посещает чувство вины.

Но почему?

Потому ли, что не я умерла, или от осознания факта, что не достаточно глубоко скорблю? Но сейчас всё было иначе, в моей семье тоже горе, я по эту сторону скорби, где остановлены часы и занавешены зеркала. Для нас, тех, кто застрял здесь, между жизнью и смертью, время больше не движется, мы боимся смотреться в зеркала, подозревая, что, приподняв завесы, не найдём за ними своих отражений.

Я двигалась к входу, слева от которого к стене была прижата крышка гроба, оббитая багряным бархатом. На козырьке трепыхалось вышитое полотенце, завязанное крупным узлом.

Никто не обращал на меня внимания. Шагнув через порог, я ощутила запах тлеющих свечей, формалина и увядающего праха.

Монотонный старушечий голос бубнил молитву пискляво и противно. Я пошла на этот звук. В полумраке комнаты белело пятно — гроб и его страшное содержимое.

Лицо Рамира потемнело и осунулось, лоб пересекала лента с какими-то православными символами, из восковых рук торчала во много раз скрученная свеча, на груди покоилась иконка.

В углу я разглядела согбенную фигурку тёмной старушки, на моё вторжение она никак не отреагировала. Во всех концах комнаты выделялись мрачные силуэты венков, помпезных и скромных, увитых траурными лентами и без перевязей с трогательными посланиями.

На журнальном столике, укрытом ажурной скатертью, поблескивал поднос со свечами, воткнутыми в соль. Их бледное сияние отбрасывало след на все окружающие предметы, мне показалось, что призрачный свет пробежался даже по моему оголённому сейчас сердцу.

В блюде рядом с подносом громоздились сладости. Никогда не испытывала такого отвращения к конфетам. По всему столу валялись беспорядочно разбросанные купюры. Порывшись в сумке, я положила на скатерть две бумажки.

На подгибающихся ногах приблизилась к гробу. Всмотрелась в красивое ещё лицо человека, погубившего мою сестру.

Кто же ты? Тёмный ли гений? Или блик света, подаренный человечеству? Я не разглядела тебя, а вот Надя поняла и прониклась твоей идеей. Если б знала она, чем всё закончится, остановило бы её это страшное знание?

Ответ пушечной канонадой разорвал мой мозг — НЕТ.

Рука об руку она пошла бы с тобой до конца, безнадёжно влюблённая и осознающая всю бессмысленность своего безответного чувства.

А, может, всё же был смысл?

Пойму ли я когда-нибудь, в чём его составляющая. Может, в том, чтобы разрушить и мою жизнь, и Сашину, и жизнь наших родителей?

Оправится ли мама от удара? Сможет ли папа пережить ещё одну потерю? А главное, почему, проснувшись сегодня утром, я поняла, что больше не принадлежу себе?

Веки Рамира не дрогнули. Он никогда не ответит на мои вопросы. Он ушёл и забрал с собой мою сестру. Я присела на кушетку (по традиции полагается немного посидеть возле покойника), я никуда не спешила.

Псалом номер какой-то, произносимый скрипящим ломким голосом, не давал сосредоточиться на своих чувствах и ощущениях, прокрадывался через уши в мозг, и всё внутри начинало трепетать от безотчётного страха.

Старуха ликовала, то ли восхищаясь бессмертными строками царя Давида, то ли торжествуя над хладным прахом поверженного героя — дорогу молодым. Как бы там ни было, с каждой минутой её мерзкое сипение становилось всё более угрожающим. Ещё мгновение и она зарычит. Пожалуй, я засиделась.

Я тихо приподнялась, молельщица замолкла, всклоченная голова медленно повернулась, из-за плеча блеснули две злобные щёлки глаз. Мне показалось, она подобралась вся для прыжка. Я покачнулась, и картинка тут же сменилась — снова, как пожёванная плёнка, полились псалмы, а в комнату вошла женщина, та самая, с которой я столкнулась в морге. Незнакомка воткнула в соль свежие свечи, потушила огарки, подсыпала конфет в блюдо.

Где же я её видела?

О Боже!

Я шумно вздохнула, замолкла, старуха запнулась, женщина подняла на меня покрасневшие глаза.

Это же видение из моего сна, навеянного дольменом!

Разве возможно забыть её нереально роскошную косу, а взгляд?! Как же так?! Мой сон материализовался?

Значит, я видела жену Рамира.

Она растерялась, кулёк с конфетами раскрылся, сладости шумно посыпались на пол. Старуха с жадностью ловила каждый вздох наших лёгких.

А вот и он, тот, кто принял из моих рук книгу. Мал ещё, но вполне узнаваем. К матери подскочил испуганный отпрыск (вылитый Рамир), заметив её испуг и замешательство, покраснел, задёргал ручками и заорал, доставив молельщице несказанное удовольствие и ещё больше выбив из колеи свою родительницу. Пока женщина успокаивала ребёнка, я ретировалась.

Я не шла, а бежала по незнакомой улице.

Ну зачем я явилось в это убогое жилище цыгана? Чтобы ещё раз убедиться в его, Рамира, смертности? Увидеть его жену, ту, что должна была лежать сейчас вместо Нади? На самом деле, это было не самое ужасное из увиденного и прочувствованного. Даже жуткая старуха не напугала меня так сильно, как воскресшее воспоминание.

Да. Да. Сон. Мой сон.

Женщина и ребёнок существуют. И тьма, что вилась вокруг них, на месте. Как ни странно, но Псалтырь не испепелил её узловатые, покрытые глубокими морщинами дряблые пальцы. Все персонажи налицо.

Нет.

Кое-кого всё-таки не хватает. Того, кто воткнул нож в моё тело. Я напрягла память. Это ведь был Саша. Я не видела, как оно произошло, но удар пришёлся именно с той стороны, где стоял мой суженый.

Ряженый-суженый, приходи ко мне ужинать…, яд не забудь прихватить.

Дольмены предупреждали, а я не вняла, не поняла, не оценила. Нет, я не справедлива. Саша тут не при чём. Так или иначе, нашим отношениям конец. Они будут заколочены и зарыты в землю вместе с телом моей сестры.

Не знаю, почему я пишу всё это? Легче не становится. Но руки сами тянутся к ручке и дневнику. Я обязана дописать окончание истории и закрыть дневник. На этот раз навсегда. Это, так сказать, последний аккорд. Завтра начнётся совсем другая песня.