Глава 11 · «Труд освобождает»

Наручники на меня все же надели. Как и ошейник, подавляющий дар материализации. В окружении стражей я прошествовала на крышу Пантеона к арке-порталу. А когда из него вышла, очутилась перед мужчинами суровой наружности, с автоматами наперевес. Их было шестеро. А таких, как я, еще двое. Женщина и мужчина. Писатели. Мы были из разных отделов, но взгляды у нас всех были одинаковые – тревожные, настороженные, как у зверей, загнанных в ловушку. Мы не понимали, почему с нами обращались как с преступниками, и это дезориентировало, пугало.

Охранники погрузили нас в голубой микроавтобус. Бескрылый, простой, местами с облупившейся краской и проржавевший. Вроде тех, что можно встретить в нашем мире в глухой провинции. Контраст с техникой Либрума ошеломлял.

Разговаривать нам не разрешили. Впрочем, как и выбирать места. Мы сидели в шахматном порядке под наблюдением сурового вооруженного конвоя. Я бездумно смотрела в окно, прислонившись лбом к запыленному стеклу. В голове была пустота, на душе апатия. Руки опускались, ноги ослабели. И единственное, о чем я мечтала, это закрыться в какой-нибудь пустой комнате, свернуться калачиком и просто лежать.

Минут через двадцать мы оказались возле какого-то поселка. Поначалу мне показалось, что он заброшенный. Разве кто-нибудь в ФФЗ станет жить в обветшалых деревянных домах с прохудившимися крышами? Но по мере того как наш автобус ехал по центральной улице, из-за неровных дырявых калиток словно горох высыпали на обочину люди.

Я нахмурилась, недоверчиво глядя на сгорбленных женщин с впалыми щеками, чумазых костлявых ребятишек в одних штанах и болезненного или бандитского вида мужчин. Изможденные, истощенные, покрытые потом и пылью, они выстраивались вдоль дороги, выглядывали из мутных окон своих старых, покосившихся от времени домов, каждая щель которых отчаянно кричала об отчаянии и нищете. А их угрюмые лица выражали затаенную ненависть. Выходит, мы пировали, пока они тут…

– А ты думала, в сказку попала? – ухмыляясь, сказал главный охранник, перехватив мой изумленный взгляд. – Добро пожаловать в реальный мир.

Его подчиненные гнусно заржали, а мне стало дурно. Как же быстро ломалась в моем представлении картина утопически-прекрасного Эдема…

– Кто это? – тихо спросила я.

– Семьи рабочих, которые вкалывают на рудниках. Мы как раз едем туда.

Я поежилась, хмуро разглядывая обитателей поселка. Их лица, одежду, дома… У меня сжалось сердце.

– Ты что, им сочувствуешь? Зря. По сравнению с тем, как скоро станете жить вы, они купаются в роскоши. – Страж мерзко гыгыкнул, и от его слов я вздрогнула.

Минут через десять мы миновали блок-пост, обнесенный кирпичной стеной, на вершине которой прохаживалась вооруженная охрана.

– Дальше поедем на лошадях! – скомандовал наш начальник и недовольно плюнул себе под ноги. – Ну, чего встали? Выходим из автобуса! Живо! – выкрикнул он, потирая ладонью пухлые, потрескавшиеся на солнце губы. – И чтобы не вздумали никуда рыпаться! Здесь ваши фокусы не пройдут. Надумаете испортить ошейники, напасть на нас и сбежать – получите автоматную очередь в спину. Вам все ясно?

Мы с коллегами неуверенно переглянулись и пожали плечами. Наш конвоир удовлетворился подобной реакцией и призывно махнул рукой.

– Вылезайте. Нам еще несколько километров пилить на этой скрипучей развалюхе, чтоб ее, эту работу…

– А почему не на автобусе? – осторожно спросила писательница – и тотчас получила тычок прикладом под ребра.

Она сгорбилась, застонала, и охранник, довольно кивнув, бросил ей грубо:

– Техника тут не работает. Зона особая, ясно? А если ты будешь такой любопытной, долго у нас не протянешь.

Писательница, все еще морщась от боли, стиснула губы.

– Идем!

Мы заняли места в повозках странной конструкции и ехали в них минут сорок. Я старалась не обращать внимания на наручники, приковавшие меня к грузному охраннику, и молча смотрела в окно. Местность была гористой, безлюдной и вызывала смутные ассоциации с той, что была в кубе и которую мы с Шоном видели по дороге в Либрум. Кажется, он тогда говорил, что дальше должен был быть поселок… Что, если это тот самый, который мы недавно проехали?..

Я покачала головой и продолжала изучать виды. На фоне холмов то тут, то там появлялись какие-то ветхие полуразвалившиеся здания, бункеры, заглохшие самосвалы, изъеденные коррозией и доломанные людьми, отчего мне казалось, что я приехала на могильник.

Солнце припекало, ужасно хотелось пить, но воду нам, несмотря на вежливые просьбы, так и не дали. Один из охранников плеснул писателю в лицо из бутылки, остаток выпил сам и гнусно загоготал.

Я не понимала, что происходило, отказывалась принимать тот факт, что мы из небожителей, которых боготворил весь Либрум, в один момент превратились в бесправных изгоев, с которыми обращались хуже, чем с домашним скотом. А все из-за того, что мы не сумели вовремя заплатить долг… Который нам даже шанса покрыть не дали! Степень суровости наказания всегда должна соответствовать проступку. Но не в нашем случае, и эта мысль вызывала тревогу.

А вот когда мы остановились перед очередным блок-постом, обнесенным колючей проволокой, и я прочитала надпись на покореженной металлической табличке над входом «Труд освобождает», то стало жутко. По-настоящему. Потому что такую же надпись, только на немецком, я видела в книгах по истории, где рассказывалось про концлагеря.

«Господи, куда это меня занесло? Хоть бы внутри все оказалось лучше, чем снаружи», – промелькнуло в голове, и я с силой сжала кулаки.

Внутри оказалось хуже. Причем гораздо, гораздо хуже. Рудники… Гиблое место.

– Там у нас копры и мастерские, – говорил мой конвоир, указывая рукой вправо. – Напротив – склады. Без разрешения туда не ходи. А вот это барак, в котором ты будешь жить.

Я покосилась на одноэтажное здание со щелями в деревянных досках, которое немногим отличалось от хлева. Закусила губу и снова переключилась на голос охранника.

– Дальше начинаются подземные выработки. Будете вкалывать по двенадцать часов, а попробуете сбежать – мы вас мигом укротим.

Он мотнул головой влево. Я повернулась и с ужасом увидела высокого, худого, обнаженного по пояс мужчину с цепями на ногах, который был прикован к столбу на невысоком постаменте. Его безжалостно и даже с упоением хлестал плетью один из охранников. Спина мужчины была покрыта алыми бороздами, из которых сочилась кровь, а сам он еле стоял на ногах, готовый в любой момент провалиться от боли в беспамятство. Жуткое зрелище.

Когда мы проходили мимо, я снова невольно покосилась на шахтера. На его грязные длинные волосы, неровно обрезанную бороду и лицо, бледное и перепачканное грязью. Но что меня больше всего напугало, так это губы мужчины. Они были приоткрыты и из них вместо крика вырывался полный невыносимой муки то ли хрип, то ли свист. Но я только спустя четверо суток узнала, что он означал.

– Эй, шевелитесь, хватит глазеть!

Дальше каждому из нас выдали каску, какой-то светящийся камень по типу фонаря, самоспасатель (на случай пожара или проблем с вентиляцией), а также два комплекта казенной одежды и обувь. Я брезгливо покосилась на поношенные грязные ботинки со сбитыми мысками и разлохмаченными шнурками, но все же взяла.

– Знали бы, что здесь окажетесь, чемоданчики собрали бы, а? – гыгыкнул мужчина, что работал на складе. – На ваших Небесах небось о рудниках и не слыхивали. Но вы, девчонки, не горюйте. Будете правильно себя вести, то от охотников вам помочь не отобьетесь, – снова гыгыкнул он и облизал губы. – Чистенькие такие, свеженькие…

Я поежилась от его намека и незаметно ободряюще пожала руку коллеге. Она была перепугана и, казалось, готова была расплакаться в любой момент. Но стать поддержкой друг другу нам не позволили. В тот же день раскидали по разным шахтам. Меня отправили на восточную.

Так и начались мои работы на рудниках. Нас поднимали в пять утра, давали на сборы минут сорок, а потом гнали, словно рабов, на шахты. Мы добывали металлическую руду. Не бог весть что, но в Эдеме полезными ископаемыми не разбрасывались. Они слишком быстро заканчивались. Сказка про эфириус была еще одной ложью. Ярким занавесом, призванным скрыть непрезентабельное нутро театра под названием «Реальная жизнь».

Мне пришлось учиться отличать штольню от шурфа, ориентироваться в системе подземных горных выработок и орудовать киркой и лопатой. Кто-то из шахтеров рассказывал, что лет через двадцать после открытия эфириуса в ФФЗ стали появляться аномальные зоны, в которых техника выходила из строя. Глохла. Ни с того ни с сего. Поэтому приходилось все делать по старинке: долбить, выгребать горную породу, лопатами грузить ее в вагонетки и толкать по железной дороге. С помощью силы мышц и примитивных подъемных механизмов доставлять на поверхность и перекладывать в телеги, которые отвозили добытую руду к тому месту, где функционировали машины.

Женщина или мужчина – различий никто здесь не делал. Все были шахтерами и все вкалывали на пределе своих возможностей.

В конце трудового дня я чуть передвигала от усталости ноги, руки от непомерной нагрузки дрожали, и из-за ужасной вентиляции в шахтах мне постоянно не хватало кислорода. Когда я выходила на поверхность, жадно хватала губами воздух, с тоской смотрела на заглохшие буровые станки и экскаватор невдалеке и мечтала, чтобы однажды техника заработала. Как и все здесь.

Мик, начальник нашей смены, то и дело ворчал:

– Это все из-за вас, поганые писаки, и вашего проклятого эфириуса! Раньше мы без него как-то обходились, справлялись своими силами. А теперь все вручную приходится делать. Ни один экскаватор не пашет! А платят меньше…

Среди шахтеров были не только наемники и писатели, но и осужденные преступники. И я очень быстро поняла одну важную вещь: к нам относились гораздо хуже, чем к ним. Вольнонаемные работники насмехались над нашей слабостью, неловкостью, изнеженностью и не упускали возможности поддеть, уколоть, обидеть, а то и просто побить. По поводу и без оного. Мик так все время брезгливо сплевывал, глядя на меня, а когда я к нему обращалась, делал вид, что не слышал.

Писателей на руднике лупцевали, сковывали цепями, особо строптивых привязывали к позорному столбу, да и кормили гораздо хуже, чем остальных. И все равно вольнонаемные шахтеры нам завидовали и мстили. За то, что мы месяцами, а то и годами купались в роскоши, пока они вкалывали, как рабы. И за то, что у нас был пускай и мизерный, но все-таки шанс вернуться назад. И одно это было причиной для лютой ненависти.

Завязать некое подобие дружбы с другими писателями, что жили со мной в одном бараке, я не смогла. Они молчали, игнорировали меня, не желая вступать в диалог. Зато поварихи со мной не гнушались якшаться.

За два куска мыла и тряпку-мочалку я отдала одной из них золотые колоски-каффы. За пару носков, чтобы не сдирать пятки в кровь в неудобных ботинках, и шерстяную кофту – часы с бриллиантами. По ночам я все время мерзла. Тонкое покрывало меня не спасало. То ли было и впрямь прохладно, то ли я просто нуждалась в защите. О том, что ждет меня дальше, старалась не думать, но золотую цепочку с кулоном берегла на черный день. Он был не за горами.

Пару раз меня били плетью. Слишком медленно копала, плохо орудовала киркой, не знала куда идти… Было больно, но терпимо. Другим писателям доставалось больше. Одна женщина, которая, судя по ее истощенному виду, провела здесь минимум несколько месяцев, рухнула прямо с лопатой в руках. К ней тут же подлетел надзиратель. Стал орать и остервенело хлестать свою жертву, которая плакала, шевелила губами, но не кричала. Наверное, крик наших охранников только сильнее распалял.

Я была не в силах смотреть на это зверство и кинулась к садисту, чтобы его остановить, образумить, сказать, что она слишком измучена, чтобы встать. Но он оттолкнул меня с такой силой, что я рухнула на землю. Рядом с избитой им женщиной. А в следующий миг его плеть со свистом рассекла воздух и прошлась по моему плечу, словно заостренное лезвие ножа. Это было на улице, тогда было жарко, поэтому верхняя часть комбинезона была расстегнута и спущена к талии. На глазах выступили слезы, рука ослабела, стала гореть огнем – удар пришелся по обнаженной коже, оставив алый кровавый след. Рану мне никто не обработал. «И так заживет».

На пятые сутки, во время ужина, меня вызвал к себе светловолосый, розовощекий и пышнотелый начальник рудников – господин Штейн.

– Присаживайся, Кара, – указал он рукой на стул напротив своего стола, уставленного блюдами с мясом, картошкой и овощами, а не той требухой, которой нас кормили в столовой.

При виде нормальной еды пустой желудок позорно заурчал, началось слюноотделение.

– Спасибо, – тихо сказала я, переведя взгляд с бокала красного вина на того, кто его пил.

– Как тебе наш рудник, Кара? Наверное, после Небес для тебя шок оказаться здесь.

Я насторожилась сильнее.

– Физический труд меня не пугает.

Он медленно облизал губы, усмехнулся.

– Похвально. Но всегда можно найти разумный способ улучшить свое положение. Особенно такой хорошенькой девушке, как ты.

Мысленно содрогнулась. Только не это!

– Меня все устраивает, – отозвалась с нажимом, глядя на него исподлобья.

Господин Штейн прищурился.

– Разве? Ночлежка на жесткой холодной койке, баланда и ломоть хлеба вместо приличной еды, тяжелая работа… Я ведь могу еще больше усложнить твою жизнь, – угрожающе прорычал он, но сразу смягчился. – Или, наоборот, облегчить. Все будет зависеть от тебя, Кара.

Пальцы задрожали, и я сжала кулаки, чтобы скрыть это от собеседника. Я была здесь абсолютно бесправна, и со мной могли сделать все что угодно. Избить, покалечить и даже убить. Но лучше умереть, чем…

– Спасибо. Но, как я уже говорила, физический труд меня не пугает.

Господин Штейн со стуком поставил бокал на стол, алые капли разлетелись в стороны. Вскочил на ноги и злобно рявкнул:

– Слушай сюда, дрянь! В этом месте я царь и бог, и все делают то, что я захочу! А если какая-то девка возомнила о себе невесть что, – угрожающе прошипел он, наступая на меня, – и вздумала крутить передо мной носом, то…

Господин Штейн с размаху ударил меня по щеке. Меня пронзила острая вспышка боли, на глаза навернулись слезы, стул подо мной закачался.

– А ну, живо иди сюда! – гаркнул он, побагровев.

Схватил меня за майку и резко дернул к себе. Ноги мои подкосились, и я рухнула на пол. Но не закричала. Даже тогда, когда начальник рудников с силой пнул меня ногой в живот.

На каком-то интуитивном уровне я ощущала, что стоит мне только заплакать, жалобно заскулить, как он получит желаемое. И тогда уже не отстанет. Поэтому стиснула зубы крепче и не проронила ни звука.

В дверь постучали.

– Господин Штейн, вы свободны?

Но он не обратил на это внимания и продолжал безжалостно меня пинать.

– Господин Штейн! Мы договаривались, что я зайду, – настойчиво повторил мужской голос.

– Входите!

– Не помешал? – вежливо произнес мужчина в белом больничном халате, окинув меня внимательным взглядом.

– Нет, Клаус. Так, учу на досуге эту наглую девку уму-разуму. – Он снова меня пнул.

Доктор ухмыльнулся.

– Не стоит так быстро ждать от нее покорности. Говорят, это подружка самого Шона Феррена.

– Что, правда?

– Да. И в любой момент он может забрать девчонку обратно. Будут проблемы, если ее мордашка попортится.

– Ишь ты, проблемы… Как высоко взлетел этот нахал. Надо было сильнее его лупцевать в свое время. Глядишь, и сдох бы. А то мутил мне тут воду, бунтовал, побеги устраивал с той рыжей девкой, как ее там…

– Алисия, – подсказал врач.

– Да, с Алисией. И что он в ней только нашел? Мелкая, щуплая, ни кожи ни рожи! Больше небось о ней и не вспоминает… Смотрите-ка, как адаптировался. Присмирел, обтесался, деньжатами обзавелся. Теперь-то его, конечно, все устраивает!

Боль отступила куда-то на задний план, и я с изумлением посмотрела на начальника рудников.

– Что, не ожидала? – осклабился он, перехватив мой взгляд. – Это сейчас твой дорогой Феррен важная птица, а когда я был помоложе, он у меня сутками не жрал, в ногах валялся, как ты сейчас, носил не дорогие костюмчики, а грязные лохмотья и вонял, как помойная крыса. Небось ты бы от него тоже нос воротила.

Его шрамы, Алисия, скрытые угрозы господина Штольцберга и даже нелюбовь Шона к эфириусу – теперь все сходится! Он был на рудниках, мучился от голода, боли, вкалывал, как и я, но сумел вернуться назад! Поэтому так и хватался за работу. Господи, почему он ничего мне не сказал? Неужели не доверял? Или попросту не любил, а только использовал? Поднимал до уровня топа, чтобы и самому в нем удержаться…

Доктор представился Клаусом Нейманом и отвел меня к себе. Приложил лед к щеке, дал обезболивающее. Осведомился об общем самочувствии, спросил, хватает ли таблеток от галлюцинаций и с помощью ларингоскопа осмотрел мои голосовые связки.

– Да, отлично. Как у оперной певицы. Гладкие, бледно-розовые, хорошо смыкаются. Надо их пожалеть.

Он как-то странно это сказал. С намеком. Осторожно вытащил ларингоскоп, и я с затаенной тревогой на него посмотрела.

– Это правда, Кара, что вы придумали устройство, которое позволяет ходить по потолку?

– Да.

– А сможете создать его здесь, у меня в кабинете?

Я нерешительно кивнула. Доктор улыбнулся.

– Хорошо. Сейчас я должен вколоть вам лекарство. Оно не дает голосовым связкам смыкаться. Это нужно для того, чтобы вы потеряли голос.

Я испуганно на него посмотрела.

– Временно, – добавил господин Нейман, перехватив мой взгляд. – Доза лекарства будет небольшой и навредить вам не сможет. Но вы не должны пытаться разговаривать. Этим вы сделаете только хуже своим связкам. Если появится воспаление и отек и они будут сильными, могут понадобиться вливания в гортань гидрокортизона, а с медикаментами у нас туго. Так что не вредите себе. Голос вам еще понадобится.

На глаза навернулись слезы. Меня ведь и так сковали. Надели сдерживающий ошейник. Почти не кормят и заставляют работать в шахте чуть не до потери сознания. Я здесь одна. Совсем одна. Без друзей и знакомых. И физически не смогу сбежать. Тогда почему меня необходимо лишать еще и голоса? Чтобы превратить в безмолвную куклу, с которой можно творить, что угодно, а она и пикнуть не сможет? За что? Зачем поступать так жестоко? Хуже чем с убийцами и насильниками, с которыми я делю барак. Я ведь не смогу закричать, позвать на помощь, если на меня нападут, если получу серьезную травму и даже если случится обвал…

– Инъекции выполняются с определенным интервалом, и после второго укола вы не сможете разговаривать намного дольше. Поэтому предлагаю вот что.

Он придвинул стул ко мне поближе и заговорил быстро и шепотом:

– Моя дочь мечтает о вашем изобретении. Если вы мне его материализуете, то я введу вам маленькую дозу. Голос быстро вернется. Но вы притворитесь, что его потеряли. А если придется им воспользоваться, но только в крайнем случае, то надзирателям я скажу, что действие лекарства кончилось. Согласны?

Нервно кивнула.

– Да. Только нужен эфириус, чтобы закрепить результат.

– Знаю. У меня есть.

Я с удивлением на него посмотрела. Откуда? Он же стоит целое состояние. А доктор отстранился и уже гораздо громче и будничным голосом сказал:

– Тогда приступим непосредственно к процедуре…

Когда я вышла из медпункта, меня всю трясло. Лекарство должно было вступить в полную силу спустя два часа, но голосовые связки уже обжигало холодом так, будто там разлился Северный Ледовитый океан. Обида, боль, страх и бессильная ярость подступали к горлу ядовитым комом, сдавливали грудную клетку, не давая свободно дышать. Никогда в жизни я не чувствовала себя такой беспомощной, и это сводило с ума. Слезы – вот та единственная радость, что мне оставалась.

Стало темнеть, люди начали расходиться по своим баракам, а я все куда-то шла, шла… Не помню, как оказалась в подземном тоннеле. В какой-то момент рухнула на землю, радуясь, что оказалась в кромешной тьме. Одна. Без свидетелей. И разревелась. Доктор напоследок сунул мне в карман мясной пирожок, и я вспомнила о нем только сейчас. Медленно его кусала, пережевывала, захлебываясь слезами, не ощущая вкуса.

Снова стала думать о Шоне. Он ведь знал, он все знал! Поэтому и поставил на меня целое состояние! Догадался, что я попала в беду. Но тогда почему позволил стражам увезти меня сюда? Неужели решил, что мой позор бросает тень на его репутацию? Или просто не захотел снова связываться с господином Штольцбергом, который и так был им недоволен? Эта мысль сводила с ума, рвала мою душу в клочья. Я злилась на него, как же я злилась!

Внезапно услышала какое-то странное звяканье. Испуганно повернула голову, прислушиваясь и стараясь разглядеть в кромешной тьме того, кто в ней притаился. Звяканье повторилось, и до меня долетел откуда-то справа сиплый, едва различимый шепот:

– В-во… воды…

Я стала нервно шарить рукой в кармане и наконец достала оттуда светящийся камень.

Осторожно направила его вправо. Нахмурилась.

– Том! – выпалила я, не веря своим глазам. – Это ты?