Глава 12 · Пленник

– К-кто… эт-то…

– Это я, Кара! – просипела я. – Подруга Мари. – Голос не слушался, стал каким-то странным, чужим, словно у двухсотлетней старухи.

Говорить было сложно, в горле будто ком стоял, но лекарство скоро должно было вступить в полную силу и каждая минута была дорога.

– М-мари? М-моя… Мари? К-как она?

– Хорошо, Том, хорошо. Я расскажу. Только сначала принесу воды.

С этими словами вскочила на ноги и понеслась туда, откуда пришла. В спину мне полетело:

– К-кара… В-вернись… Не ух-ходи…

– Я быстро. Жди!

Я напоила Тома водой, протерла мокрой ладонью его испачканное грязью, залитое потом лицо и вкратце рассказала ему о подруге. Добавила от себя, что она о нем вспоминает. Надежды, мечты на рудниках таким, как мы, были нужны не меньше воздуха. Это позволяло не опускать руки. Не сдаваться.

Грязный, исхудавший, израненный (оказывается, это его безжалостно хлестали плетью в день моего прибытия), скованный цепями по рукам и ногам, Том все же нашел в себе силы улыбнуться уголками губ при упоминании о любимой.

– М-моя Мари… Х-хорошо, что она цела. Я ее подвел. С-сильно п-подвел. Х-хорошо, ч-что она не в-видит меня т-таким.

– Ерунда, – грустно усмехнулась я. – Ты красавец. Настоящий мужчина. Сильный и выносливый. Она бы тобой гордилась.

Вскоре голос меня покинул. Когда это произошло, мы просто сидели рядом, освещая лица друг друга светящимся камнем, и по большей части молчали. У Тома был перерыв между инъекциями, поэтому он мог говорить. У меня к нему было столько вопросов, которые задать я не могла. А Том рассказывал о себе мало, предпочитая отмалчиваться.

Но все же предупредил, что утром меня здесь быть не должно – его сковали цепями, заперли в подземном тоннеле, лишив еды, воды, свежего воздуха и солнца в качестве наказания.

Мне было жутко слушать об этом. Однако больше пугало другое: то ли от боли и страданий, то ли от голода и жажды, но Том явно начал терять рассудок. Его мысли путались, теряли связность. Порой я не понимала, о ком или о чем он говорил, и жестами останавливала, просила объяснений. А еще у него как-то странно дергались пальцы на правой руке – безымянный и мизинец.

Той ночью я ушла от Тома под утро. Мик застукал меня на рассвете у входа в барак.

Окинул с ног до головы мрачным взглядом, сплюнул, но ничего не сказал. Я тоже молчала. Мне было безралично, о чем он подумал. И мы с ним разошлись в разные стороны.

Несмотря на потерю голоса, я не сломалась. Томми, как я начала мысленно его называть, стал моим лучом солнца в этом темном, смердящем, пропитанном пылью, потом и кровью месте. Я прибегала к нему украдкой после обеда и приносила то ломоть хлеба, то немного воды. Кормила его с рук, поила, а потом убегала прочь. Чтобы снова вернуться вечером. Тогда я садилась рядом и молча прижималась головой к его груди. Ощущение тепла чужого человеческого тела дарило мне силы. Ведь я больше не была одной. У меня появился друг. И я убедила себя в том, что вместе мы со всем справимся.

– Томми, как ты попал сюда? – однажды жестами спросила я.

Он задумался.

– К-купил моей М-мари карлет и часы. К-кредиты… С-стал выплачивать п-потихоньку. П-потом мой п-проект к-кто-то украл.

Я ошарашенно на него уставилась.

– А м-может, и н-не ук-крал. С-совпадение. Или я ч-что-то с-сделал не то… В г-голове все п-путается…

Я ободряюще сжала его руку и жестами показала, что жду продолжения.

– Д-долг. У м-меня б-был д-долг. Т-триста эфи. Н-не усп-пел его з-заплатить…

Как триста эфи? Мари же говорила, что тридцать тысяч!

Я жестами это ему передала.

– М-мари знает л-лучше… – пошел на попятную Томми. – Она у м-меня умная. Г-говорила р-работай, н-не слушал… Н-но м-мне п-помнится, ч-что д-долг б-был н-не очень б-большим… Н-нет. – Его пальцы задергались. – М-мари права. Она не м-могла… – Он покачал головой, отгоняя какие-то мысли. – Я л-любил ее. Л-люблю. Он-на л-лучше з-знает.

После этого разговора Томми стал слишком нервным, перевозбужденным. Стал что-то бормотать под нос, спорить сам с собой. И я его больше тревожить не стала.

На следующий день один из надзирателей застукал меня за попыткой вынести еду из столовой для Томми. От постоянного недоедания я утратила бдительность. Стала менее внимательной. Неосторожной. Надзиратель решил, что я у кого-то украла эти два куска хлеба и обозвал воровкой. Больно ударил по лицу, отобрал еду и сообщил начальнику рудника о происшествии.

Когда меня вызвали к господину Штейну, я отпираться не стала. Просто стояла, мрачно глядела на него исподлобья и молчала. Действие лекарства еще не прошло. Я этому даже радовалась – не смогу сболтнуть лишнего про нас с Томми. Еще одной порки ему не вынести. А мне?.. Скоро я должна была это выяснить.

Под конвоем меня отвели к позорному столбу. Я не сопротивлялась. Даже тогда, когда поднялась на постамент и с меня грубо сорвали майку, обнажив грудь. Наоборот, вскинула подбородок повыше, широко расправила плечи, хотя хотелось сжаться в комочек и закрыться рукам и от галдящей толпы.

«Это тело. Всего лишь тело, – мысленно повторяла я. – Оболочка. Костюм для души».

С таким самовнушением гордо прошествовала к столбу, обхватила его, открывая запястья, и позволила себя к нему привязать. Так же невозмутимо стиснула зубами деревянную палочку, которая была нужна для того, чтобы не прикусить язык. Шахтеры умолкли, с любопытством наблюдая за мной.

После первого удара мне показалось, что я умру. После второго стало еще хуже. В глазах потемнело, захотелось кричать от боли. Палочка выпала изо рта, и я сильнее стиснула челюсти, радуясь, что голоса все еще нет. Без него лучше. Милосерднее.

Я старалась отрешиться от боли, не думать о плетке, что до крови полосовала мою спину, о людях, что с интересом на это смотрели и указывали на меня пальцами, посмеиваясь. Мыслями я была далеко, мой взгляд бездумно блуждал по их лицам. Внезапно заметила в отдалении фигуру господина Штейна. Он стоял напротив меня вместе с писательницей, с которой мы приехали сюда, улыбался, а его левая рука неспешно оглаживала ее бедро. Женщина хмурилась, но терпела. На ее шее были свежие синяки.

В этот момент что-то светлое, доброе во мне умерло, уступив место обжигающей ненависти. Если бы дар материализации остался со мной, я бы уничтожила начальника рудников. Прямо здесь. Напротив постамента. А так… Просто стояла, привязанная к столбу, ритмично вздрагивала от ударов и прожигала господина Штейна испепеляющим взглядом. Улыбка на его жирном румяном лице с двумя подбородками угасла. В глазах появилась тревога. Он опустил руку и ушел подальше от позорного столба.

Начальник рудников меня испугался. Испугался связанной, ослабевшей, не способной проронить ни слова девчонки! Эта мысль придала мне силы. И я сказала себе, что не сломаюсь после такого унижения и такой боли. Наоборот, стану сильнее и во что бы то ни стало отсюда убегу. Вместе с Томми.

После экзекуции меня отвели в медпункт. Точнее, принесли на руках и бросили на кушетку, потому что на ногах я еле держалась. Господин Нейман хмуро на меня посмотрел, тяжело вздохнул и попросил охранников удалиться.

– Кара, Кара, что ты творишь… – бормотал он, обрабатывая мои раны. – Таким, как ты, здесь нельзя пытаться тайком выносить из столовой еду.

Я повернулась на бок, скосила на него глаза, полные гнева и возмущения.

«Я не воровка!» – мысленно прокричала ему.

– Голос не появился? – решил сменить тему господин Нейман. Я отрицательно замотала головой и отвернулась. – Понятно. К утру ты можешь почувствовать, что скованность в горле прошла, но все равно пока не пытайся разговаривать. Побереги свои голосовые связки. И помни, наша сделка пока в силе.

Я изобразила некое подобие кивка.

Кроме антибиотика, доктор вколол мне обезболивающее с легким седативным эффектом и оставил у себя на пару часов. Пока я лежала на кушетке в полубессознательном состоянии, он говорил:

– С таким характером долго ты здесь не протянешь… Нет, надо что-то делать. Я знаком с господином Ферреном. Не так чтобы мы были с ним в хороших отношениях, но я попробую написать ему письмо и попросить тебе помочь. Он сможет.

«Если захочет», – мысленно добавила я. До сих пор ведь так и не решился. Я что-то простонала и отрицательно замотала головой.

– Нет, не спорь. Ты не понимаешь, что тебя ждет. Если у тебя появится возможность отсюда сбежать, беги обязательно.

Слова господина Неймана только укрепили мое стремление устроить побег. Хотя он и имел в виду совершенно другое.

К вечеру охранники перенесли меня в барак. Бросили на койку, как мешок с картошкой, и удалились. А я провалилась в тяжелый болезненный сон. Мне снился Шон. Как мы с ним танцевали во время бала иллюзий, как летали на его лазурном портокаре, как ходили в кино… Во сне я прижималась к его горячей груди в нашем пентхаусе и чувствовала себя в безопасности.

Былые воспоминания дарили иллюзию защиты и не давали слишком рано вынырнуть из приятного забытья. Во сне я снова переживала ключевые моменты наших с ним отношений, слышала его голос, циничные слова, сопоставляла их с его поступками…

Странно, но спустя двое суток я проснулась с мыслью, что Шону моя судьба все-таки небезразлична и он меня отсюда вытащит. Только ему такое было под силу. В душе затеплился слабый огонек надежды. Я ненавидела себя за то, что мечтала о помощи Шона, но еще больше ненавидела его за то, что он оказался прав. Поэтому подавляла в себе все опасные, разрушительные мысли, сконцентрировавшись на идее побега.

«Ложь».

Вот что ответил господин Феррен на письмо господина Неймана. Он не поверил, что я молила его о помощи. Слишком хорошо меня знал. Когда доктор развернул полученную записку, я испытала разочарование с примесью горькой радости, порожденной обидой и уязвленной гордостью. Но разочарования было больше.

– Ты должна написать ему своей рукой, иначе помощи от него не добиться, – говорил доктор, проверяя едва начавшие заживать раны на спине. – Господин Феррен бывает очень упрямым. Наверное, ты его чем-то обидела, разозлила, раз он…

Я расхохоталась. Безумным, болезненным смехом.

– Это я его обидела?!

На глазах даже слезы выступили.

Доктор отшатнулся, нахмурился. Окинул меня профессиональным взглядом и тяжело вздохнул.

– Я вижу перед собой глупую влюбленную девчонку, которую убивают ее же чувства. Кара, включи рассудок, пока не поздно, и напиши это письмо.

– Лучше я создам для вас зеркальное пространство, – прохрипела чужим, незнакомым голосом.

Доктор покачал головой и уже собирался что-то еще сказать, как внезапно в дверь постучали.

– Господин Нейман! – прокричал один из надзирателей. – Мы вам еще одну крысу принесли. Она чуть жива…

«Томми!» – мысленно простонала я, едва увидела обнаженного по пояс истощенного мужчину в полуобморочном состоянии, тело которого было покрыто грязью и запекшейся кровью.

– На живот. Переверните его на живот, – сухо сказал доктор.

– Господин Нейман, что с ним? – выпалила испуганно, едва охранники ушли, и подскочила к кушетке.

Мой встревоженный взгляд метнулся к вздувшейся, покрасневшей (это было видно даже сквозь грязь) спине Томми с загноившимися бороздами от ударов плетью. Запах гниющего тела внушал ужас и отвращение.

– Он выживет?

Доктор как раз проверял пульс.

– Сильное воспаление. Лихорадка. Нужны мощные антибиотики, – бесцветно ответил господин Нейман и, прищурившись, посмотрел на меня. – Ты его знаешь, Кара?

Я быстро кивнула.

– Да. Это парень моей лучшей подруги.

– Хорошо. Я вколю ему антибиотик…

– Спасибо-спасибо…

– Не торопись. Я вколю ему антибиотик… при условии, что ты напишешь письмо господину Феррену.

Я опешила. Посмотрела на доктора изумленно, с болью. И тут до меня дошло, зачем господину Нейману все это было нужно.

– Чтобы он для вас материализовал портокар? Или что-то более ценное? – Прозвучало жестко, цинично. Разочарованно.

Кажется, доктор смутился.

– Мы с Шоном расстались. Очень плохо расстались. Если бы он хотел меня отсюда вытащить, уже бы давно вытащил. Но у него нет во мне никакой «личной заинтересованности». Так что унижаться перед ним не стану.

– Тогда парень твоей подруги умрет, – спокойно произнес доктор, и у меня от его слов защемило сердце.

Он не оставлял мне выбора. Так нельзя! Это нечестно! Правая рука при мысли о том, что ей предстояло, сжалась в кулак. Отросшие грязные ногти до боли впились в мозолистую загрубевшую кожу. Но мозг стал лихорадочно искать альтернативные пути решения проблемы.

Внезапно меня осенило, и я, глядя на господина Неймана в упор, твердо сказала:

– Нет. Вы не допустите его смерти. И вколете антибиотик.

Доктор вскинул брови.

– Откуда такая уверенность?

Я задумалась, не зная, как сформулировать то, что слышала, с чем сталкивалась, но объяснения не находила.

– Писатели вам нужны живыми. Вы за них отвечаете.

С минуту господин Нейман прожигал меня испытующим взглядом. А потом горько усмехнулся и тихо сказал:

– Верно. Я обязан его подлечить.

Не вылечить! «Подлечить». Это было странно. Держать слабых, больных рабов экономически невыгодно. Здоровый крепкий мужчина мог бы принести гораздо больше пользы, чем израненный и истощенный, но здесь отчего-то никто не был заинтересован в таком положении дел. Неужели администрация рудника настолько боялась писателей?

– Можешь заняться созданием своего, гм… зеркального пространства, пока я с ним вожусь.

Я кивнула. Напряжение тотчас спало. Но я позволила себе расслабленно вздохнуть и смежить веки только тогда, когда отвернулась и направилась обратно к своей кушетке. Села на нее и, глядя на доктора с Томми, попыталась произнести формулу материализации, но… Ничего не вышло.

– Ах да, ошейник, – бросил доктор, подходя к шкафчику с препаратами. – Совсем забыл про него.

Пару мгновений спустя он оказался рядом, наклонился и, хмурясь, заглянул в мои глаза.

– Кара, ты ведь не наделаешь глупостей?

Я постаралась придать лицу как можно более отрешенное выражение и тихо ответила:

– Нет. Все равно мне бежать некуда. А жизнь Томми в ваших руках.

Он кивнул, вытащил из кармана ключик и расстегнул мой ошейник.

– У тебя десять минут.

Я растерла ладонью шею. Непривычно было ощущать ее такой… свободной. Кожа под металлическим ободком воспалилась и ужасно зудела, и я осторожно ее почесала. Сколько же удовольствия принесло это простое действие…

– Быстрее! Сюда может кто угодно войти в любую минуту, – поторопил меня доктор, и я вернулась к прежнему занятию.

Материализация давалась необычайно легко. Кое-какие фрагменты формулы стерлись из памяти, но, постаравшись, я сумела все вспомнить. И вскорости передо мной уже лежал готовый «фундамент». Из-за аномальной зоны я не могла проверить его техническую составляющую, но была уверена, что все будет работать исправно.

Осторожно подозвала к себе господина Неймана. Он убедился, что за дверью никого не было, и быстро приблизился к моему устройству. Нервно вытащил из кармана дешевый пластмассовый пузырек с эфириусом и стал откручивать крышку.

– Как много… – Слова слетели с губ сами собой.

Мысленно добавила еще – «откуда?» Неужели где-то здесь и вправду добывают эфириус?

– Не отвлекайся, – хмуро бросил доктор и неумело, словно у него была вода, а не редчайшее вещество, капнул розовую смолистую жидкость на мой прототип.

«Фундамент» засиял, напитался разноцветьем.

– Готово, – довольно отозвался господин Нейман, пряча пузырек в карман. – Как он работает?

Я рассказала вкратце, и мой сообщник, свернув зеленую полоску в трубочку, словно коврик для йоги, спрятал ее куда-то в шкаф.

– Вот дочка обрадуется!

Я изобразила вялую улыбку. Дружба с доктором нам с Томми была необходима.

– Могу еще создать шатер воспоминаний. Он красивый. И помогает заново переживать счастливые моменты из прошлого. Словно в первый раз.

– Правда? – У господина Неймана заблестели глаза. Но он тут же взял себя в руки. – Потом, потом… Слишком заметно.

Когда я, пошатываясь, покидала медпункт, Томми крепко спал. Доктор запретил проведывать друга. Но пообещал, что он выживет. Я поверила господину Нейману – мой шатер вызвал у него искренний интерес.

Пару дней спустя Томми нашел меня сам.

– К-кара! – радостно выпалил он, подкараулив меня после ужина возле барака. – Т-ты к-как? Я т-так з-за тебя в-волновался. Ты н-не п-приходила, и я решил, ч-что они…

Я мягко улыбнулась и жестами показала, что все хорошо. У стен были глаза и уши, а разговаривать формально я не могла. Но мне было нужно обсудить происшедшее с Томми, убедиться, что с ним все хорошо и собрать информацию для побега. Поэтому кивком указала в сторону того места, где мы с ним обычно встречались.

Тоннель был темным и узким. Приходилось пригибаться, чтобы дойти до его конца, но зато там никто не смог бы нас подслушать.

– К-кара… отсюда н-невозможно с-сбежать. Я п-пытался. В-вода. З-западная шахта. – Мне стало дурно: она была затоплена. Туда не пускали. – Н-но я н-нашел в-выход. М-мне подсказали. Я з-знаю, что н-надо делать… Т-теперь з-знаю. Я б-буду первым. С-смогу. А п-потом в-вытащу и т-тебя. Т-ты т-тоже сможешь. М-мари г-говорила, ты с-сильная…

– Томми, ты о чем? – прошептала я ему на ухо. – Ты знаешь, как отработать долг перед Эдемом и вернуться назад?

– Д-да. М-мне п-подсказали. В-все п-просто. Мы н-нужны им.

– Чтобы добывать руду? – горько сказала я, решив, что он снова что-то напутал.

Но Томми неожиданно резко меня оборвал:

– Н-нет! – Его пальцы задергались. – Мы т-творцы! Избранные! М-мы д-должны с-созидать. В-в этом н-наше предназначение!

Я нахмурилась и уже гораздо внимательнее посмотрела на друга. Луч от камня-фонарика скользил по его лицу, но Томми на это не обращал никакого внимания, глядя куда-то в пустоту горящим взглядом.

– Я с-создам п-прототип. С-самый л-лучший! Т-такого ни у к-кого не б-будет. Я п-покажу, ч-что они рано с-списали м-меня со с-счетов! Я в-вернусь к М-мари… К-кара, к-как д-думаешь, она обрадуется?

У меня внутри все сжалось. Мари была для него путеводной звездой. Той самой мечтой, ради которой, наверное, он все еще боролся за жизнь. Но вот ей самой Томми был больше не нужен.

– Да, милый, конечно, она обрадуется. У вас все будет хорошо. Даже лучше, чем прежде. Ты только держись, слышишь? У тебя отличная идея.

– С-спасибо. Б-буду с-стараться. Я д-даже з-знаю, ч-что с-создам. Д-давно о нем д-думал. П-пробовал…

– Отлично, Томми, отлично, – улыбнулась я, а в глазах затаилась грусть.

Хоть бы у него получилось, хоть бы у него действительно все получилось! Это был наш шанс вернуться назад легально. А если не выйдет, что ж… попытка не пытка. Но больше я его не брошу, как тогда, после арены. Сама сбегу и его с собой прихвачу. Это станет нашим планом Б. На всякий случай.