Глава 21

— Милька! Ну, вы поглядите, какая! Давай-давай, заходи… — мать отходит вглубь квартиры. Здесь все по-прежнему. Стойкий аромат перегара, ободранные обои на стенах и древняя мебель, доставшаяся матери от деда. Ничего, в общем-то, нового, но сейчас на меня эта обстановка оказывает какое-то незнакомое прежде гнетущее впечатление. Когда я жила здесь постоянно, оно, видно, замыливалось, а сейчас вот накатило. Едва могу себя заставить переступить порог.

— Привет, ма. Возьми, пожалуйста.

— Это что?

— Тортик. Всякое к чаю.

— Да зачем же ты тратилась? Сейчас шиканем, а потом зубы на полку? Лучше бы просто денег оставила. Арсенчик-то еще зарплаты не получал.

— Продукты позже доставят. Я заказала, чтобы на себе не тащить.

— Еще и курьеру платить? Вот ты придумала!

— Мам! — перебиваю. — Там не нужно платить курьеру, если заказываешь на определенную сумму. Давай о чем-нибудь другом.

Но мать продолжает бубнить:

— Могла просто денег оставить. Что, я в магазин не сходила бы?

Ага. Знаю я, что бы она купила. Водку подешевле на все.

— Мам, проехали, — додавливаю я. — Лучше расскажи, как твои дела?

— Какие у меня дела, Милька? Это ты рассказывай. И еще, что сказать хотела… Не обращай внимания, что я там по телефону плела! Арсенчик, гад, меня науськал, вот и понесло. Так-то я тебя не осуждаю. А что? Молодец! Хороший-то мужик у тебя? Не обижает?

Я отворачиваюсь, чтобы набрать воды в закопчённый чайник. Сколько раз его забывали на включенной газовой конфорке — не сосчитать. Как выжили, я до сих пор не очень понимаю.

— Нет. Роберт хороший.

И это действительно так. Он никогда меня не обижал нарочно. Но это не означает, что рядом с ним я испытываю исключительно положительные эмоции. О, нет. Иногда я до того загоняюсь от невозможности его просчитать, что не могу ни есть толком, ни спать, ни хоть как-то абстрагироваться. Обещая себе не строить каких-то далеко идущих планов на этого мужчину, я не могла даже представить, как сложно будет воздерживаться от таких фантазий на самом деле. Особенно когда Роберт рядом. Когда он так смотрит и с таким трепетом меня касается, что нет-нет да и начинаешь верить в несбыточное. Например, в то, что он весь с потрохами мой. Бери его тепленьким и делай что хочешь. Но в момент, когда эйфория достигает своего пика, Воинов уходит с радаров, тем самым без предупреждения лишая меня… всего. И я падаю, каждый раз падаю с неба на землю, где мне, очевидно, самое место.

Так случилось и после нашей поездки.

Я дура, конечно. Но во всем, что он делал тогда, мне виделись какие-то знаки. Воинов снял один на двоих номер? Ничего себе! Наверное, он точно втрескался. Воинов решил накормить меня устрицами? Ого! Еще один первый раз с ним… Воинов согласился со мной прогуляться, вместо того чтобы сразу лечь в койку? Ну, точно, я интересна ему как личность. А то, что в койку мы все-таки легли, но позже… Так ведь как не лечь, когда настолько тянет? Его ко мне или меня к нему — не суть. В любом случае у меня нет выбора. Он хочет? И я даю, теряясь в напоре, ничего не соображая, утрачивая себя и ориентиры. Какие вообще ориентиры в космосе?

Память утаскивает…

— Ч-черт! На кой хер я на это подписался?

Роберт дует на красные с мороза руки. Я прыскаю. Начав надираться еще в самолете, сейчас он прилично пьян. Да и я немного пьяная тоже. Смотрю, как он пробивает двоечку, подпрыгивая, как боксер, посреди заледеневшей дорожки, и звонко смеюсь.

— Мы сошлись на том, что прогулка перед сном полезна для здоровья.

— Сейчас минус тридцать, Эмилия! Завтра мы наверняка сляжем с воспалением легких.

— Я не против. Будет круто — зависнуть здесь аж на целую неделю. Или даже две.

— Тебе так понравилась эта дыра? — Олигарх глядит на меня с уморительным недоверием. И я снова, откинув голову, смеюсь.

— Мне понравился ты!

Я на эмоциях разбегаюсь и запрыгиваю на Роба. Думала, он удержит, но, видно, срабатывает эффект неожиданности, и мы совершенно не эффектно заваливаемся в сугроб.

— Эй! — ошалело моргает Воинов.

— А говорил, я легкая! — ухмыляюсь, зачерпываю снег и, пока он не разгадал моего замысла, засовываю ему за шиворот.

— Месть моя будет страшна! — рычит в ухо Роберт. Я задиристо отвечаю ему «помечтай». И тем самым явно его провоцирую. Потому что он действительно мстит мне. Мстит жестоко. Когда мы, мокрые с головы до ног, возвращаемся в номер, Воинов сначала затаскивает меня под горячущую воду, а потом начинает игры со льдом, добытым из ведерка для охлаждения шампанского. И это… Это ужас какой-то.

— Роб! Нет… Я не могу…

Уворачиваюсь от ледышки, которой он скользит вверх по животу к груди. Его глаза пьяные, но уже скорей от меня, чем от алкоголя. Олигарх выглядит помолодевшим на десять лет и абсолютно безбашенным.

— У тебя самые красивые соски, которые я когда-либо видел.

Вот как… как в такие моменты, когда он сам заходит за очерченные им же линии, не терять голову? Я не знаю. У меня на глазах выступают слезы. Кусаю губы, чтобы не сказать ничего лишнего. Того, за что он потом накажет меня игнором.

— И сиськи отпадные. Я могу вобрать их в рот целиком.

Да знаю я! Роберт уже неоднократно так делал. Но когда он берется повторить этот фокус, я ничуть не возражаю и лишь сильней сжимаю простынь в скрюченных желанием пальцах. Его рот обжигающе горяч, а прикосновение кубика льда на контрасте так остро, что заставляет меня кричать.

— Ты себя только в примерочных фотографируешь?

— А?

Воинов скатывается. Извлекает из кармана брюк телефон, берет меня голую и до предела возбужденную в фокус и… делает кадр.

— Ты что? А если тебя взломают?

— Кишка тонка. — Роб скользит кубиком от соска вниз. — У меня на телефоне такая защита, что взломать его нереально.

— А если… — всхлипываю я, находясь в чувственном полубреду.

— А если… Все узнают, какая у меня красивая девочка.

Полурастаявший кубик льда опускается на мой клитор. Я взвиваюсь:

— Роберт!

Лед… И горячие губы. И снова лед. Все как в наших отношениях. То кипяток, то мороз по всем направлениям.

И все же… Боже мой. Мне отлизывает чувак из сотни Форбса. Добавляет ли это остроты происходящему? Да. О, да. Пусть мне не с чем сравнивать, то с какой скоростью я прихожу к своему первому в жизни оргазму, говорит само за себя. Не теряя ни секунды моего удовольствия, Воинов рывком погружается внутрь, и мои безвольно закрытые глаза вновь распахиваются. Ощущения невыносимы. Мышцы с силой сокращаются, будто выталкивая его, и тем самым лишь сильней распаляя. Роберт стонет и неумолимо толкается, заставляя мою плоть смириться с его вторжением. Выходит с оттяжкой и толкается снова. И так много-много раз.

Постфактум я бы могла сказать, что это была потрясающая ночь, если бы мы не уснули в самом ее начале. А утром Роберт даже не вспоминает о том, что было. Будто то откровение, что для меня перевернуло весь мир, для него оказалось вполне рядовым событием.

Тот день скрашивает лишь работа. Воинову совершенно не до меня. И очень четко понимая это, я не лезу ему в глаза, а сосредотачиваюсь на том, что у меня по-настоящему получается. Я фотографирую. Сначала ребят, пришедших на открытие стадиона заштатной футбольной команды, потом в детском доме. Последнее дается мне особенно непросто. Я даже от Воинова не могу это скрыть, хотя и понимаю, что не в том я положении, чтобы нагружать своим негативом любовника, который в наших встречах наверняка ищет совсем другого.

— Ну что не так?

— Все так. Вон, какой ты молодец. Денег дал на ремонт. Подарков привез…

— Если есть что сказать — говори. Это всегда самый прямой путь к цели. Я не стану ломать голову над тем, почему ты поджимаешь губы.

Ну, еще бы! Я все это понимаю…

— Ремонт и подарки — это хорошо. Но этим детям нужно совершенно другое.

— Конкретизируй.

Сложный разговор. Особенно учитывая то, что он сидит, уткнувшись в какие-то бумаги. И раз за разом прерывается на телефонные звонки.

— Этим детям не нужны подарки. Им нужна семья. Или, на худой конец, ощущение перспективы.

— И что ты предлагаешь конкретно мне? Усыновить их всех сразу? Тогда бы я поднялся в твоих глазах?

— Зачем всех? Можно начать с одного.

Да знаю я! Бред несу. Но не идти же на попятный.

— Я не состоялся как отец, Эмилия. Меньше всего на свете я бы хотел повторить этот опыт.

Замолкаю, не совсем понимая, что на это ответить. На самом деле мне кажется, что при желании Воинов мог бы стать отличным отцом. Но я вообще не в том положении, чтобы поднимать в разговоре с ним темы вроде этой.

— Милька! Ты вообще меня, что ли, не слышишь?

Вздрогнув, возвращаюсь в реальность. Чайник закипел, вода пролилась на плиту, затушив огонь. Чертыхаясь, отключаю подачу газа.

— Я говорю, имя-то какое! Роберт. Познакомишь когда?

— На это не рассчитывай.

— А чего так? Никак женат этот твой…

Пожимаю плечами. Я не собираюсь исповедоваться — не те у нас отношения. Я даже не знаю, зачем пришла. Просто как-то жутко тоскливо стало.

— Ну, жена — не стенка. Подвинется. Хуже, если дети. Там хочешь не хочешь, а будь любезен чуть ли не половину получки отдать. Ты, если такое дело, рожай сразу, Милька. Потом в суд подашь на алименты, этой его сразу уменьшат выплаты.

Все это чудовищный бред. Потому что дочка у Воинова уже совершеннолетняя, а наши отношения бесперспективны. Потому что я ни за что не смогла бы таким хитровыдуманным путем попытаться лишить ни в чем не виновного ребенка средств к существованию, даже будь наша ситуация совершенно другой. Кем вообще надо быть, чтобы прибегать к таким методам? И как можно продолжать уважать мужчину, который согласится на что-то подобное?

— Мам, давай не будем. Главное, что мне теперь немного полегче.

В звоне посуды чудится мне какой-то звук из прихожей, но я пропускаю его мимо ушей, решив, что мне показалось.

— Очень верная мысль. Знаешь, за мной ведь ухаживал один такой… мужичок. Но тут Арсенчик появился на горизонте, ну и закрутилось у нас. Теперь вот нет-нет да и думаю, что надо было Сашу выбирать. Может, иначе бы, как-то счастливее жизнь сложилась. А так… — мать вяло взмахивает рукой и плечом утирает набежавшие слезы. А я почему-то вспоминаю, что точно так же она, пьяная, извинялась за очередной свой проеб. Зацеловывала меня и клялась, что теперь уж точно мы заживем по-другому. И я ей верила, каждый чертов раз.

— Ах ты ж сука такая! Сашу надо было выбирать? Я тебе дам Сашу! Блядина чертова…

Мы с матерью в ужасе оборачиваемся.

— Арсенчик, а ты чего дома? Я еще с ужином не ус…

Взмах кулака не дает ей договорить. Мать отлетает к стенке, со страшным глухим звуком ударяясь затылком. Я, как и тысячу раз до этого, бросаюсь ее защищать. Хватаю Арсена за руку, не позволяя ему сделать еще один взмах. Но он здоровый мужичара, а я… Что я? Жизнь в очередной раз указывает мне на место. Сама по себе я ничего не могу. Лишь верещать:

— Оставь ее в покое, мудила! Руки свои поганые убери…

Именно это моя действительность. Знала же, что так будет. Что лучше не лезть. Потому что он с матери непременно переключится на меня. Да-да, вот так… Голова дергается, когда Арсен бьет. Губа лопается. В отличие от мамки, мне удается устоять на ногах, но лишь потому, что в последний момент я успеваю ухватиться за стол. В процессе сбиваю чашку. По замызганной скатерти расползается светло-коричневое пятно. Я зажмуриваюсь, приходя в себя, когда на задницу ложатся чужие руки.

— Я сейчас тебе покажу, как с отцом разговаривать!

Узловатые пальцы скользят по талии, дергают ремень на джинсах. Я застываю истуканом, потому что в эту секунду реализуется самый большой мой кошмар. Как так? Почему сейчас?

А потом все исчезает. Как во сне, я оборачиваюсь. Смотрю то на мать, сжимающую в руках сковородку, то на непонятно откуда здесь взявшегося мужика, лицо которого мне кажется знакомым…

— Я, кажется, его убила, Милька, — шепчет мама и начинает по стеночке оседать.