Глава 22

Глаза у Эмилии просто стеклянные. Да и сама она как кукла. Идет куда зовут, делает что велят.

— Эй! Ну, все, слышишь? Я ведь сказал, что все позади. Ничего твоей матери не будет.

— А если Арсен умрет?

— Он сам упал. При свидетелях. Пришел домой пьяный, загремел, ударившись о пол затылком. Разве у тебя есть повод думать, что менты кого-нибудь из вас подозревают?

— Нет, — сглатывает рыжая. — Но Арсен ведь пришел в себя. И может дать показания.

Я во весь рот зеваю. Мало мне было проблем, теперь еще и за любовницей разгребаю.

— Что только ни привидится чуваку в белой горячке.

— В горячке? — Эмилия отрывает взгляд от окна и как во сне поворачивается ко мне.

— Ах-ха. Все задокументировано.

— Удивительно, какие возможности предоставляют деньги, — растерянно шепчет рыжая, приглаживая волосы дрожащими пальцами. — Получается, можно убить, и тебе за это ничего не будет.

Начинаю закипать:

— Ты жалуешься? Я не пойму! Может, мне отойти в сторону, и ебитесь со своей матерью как хотите?

Эмилия медленно сглатывает. Ну, а ты как хотела, девочка? Да, это порой пипец как тяжело — договариваться с совестью. Что поделать? Жизнь такая. Не всегда получается поступать по совести. Особенно когда дело касается близких. Такой себе выбор, правда?

— Нет. Не надо отходить. Я очень благодарна. Очень…

Эмилия расстегивает ремень и, забравшись на диван коленями, тянет руки к моей ширинке.

— Что ты делаешь?

— Прости меня за все. Я сейчас все исправлю.

— Что ты исправишь? — напрягаюсь.

— Ты же не так, наверное, представлял наши отношения. Я все сделаю, как ты хочешь. Все исправлю.

Удивительно, как ситуация трансформируется в моей голове, стоит девчонке озвучить вслух мои же мысли минутной давности. Я перехватываю ее руку, старательно контролируя силу сжатия и интонации в голосе, потому что на эмоциях меня капец как накрывает:

— Не сейчас. Ты не в том состоянии.

— Я хочу!

— Ага. Конечно. Это первое желание, которое возникает у несостоявшейся жертвы насилия.

Просто боится, что я сольюсь. И пытается удержать как угодно и чем угодно. Господи. Нет. Вот этого точно не надо. Не так же, блядь!

Натолкнувшись на мое сопротивление, потерянная Эмилия возвращается на свое место. Взгляд — как у побитой собаки. Губы болезненно кривятся.

— Ты из-за того, что он меня лапал, не хочешь? Так я помоюсь и…

У меня начинает дергаться глаз. А ощущение неправильности происходящего лишь усиливается, наотрез отказавшись убираться вон из сердца.

— Сюда иди! И глупости из башки выбрось.

Прижимаю девчонку к себе. По волосам веду. Красивым — просто пипец. Касаюсь губами макушки, а Эмилия ревет, уткнувшись в мое плечо. И свое гребаное «прости» повторяет. Хотя если тут кому и просить прощения, то явно не ей. Топтун уже получил выговор. А с собой я потом разберусь. Тут нельзя рубить сходу. Очень много всего мне предстоит обдумать.

— Ну, вот за что ты извиняешься, глупая?

— Не знаю… Я же тебя ненавидела за то, что ты ради дочки сделал меня виноватой в аварии. А когда меня саму прижало, поступила примерно так же. Я плохой человек.

— Плохой человек — твой отчим. Я бы этого мудака своими руками удавил, если бы его не забрала скорая.

— Правда? Ты бы сделал это ради меня?

— Не задумываясь.

— Ты бы смог, — уверенно кивает рыжая. — Помнишь, как ты Стасу зарядил?

Смотрит на меня как на долбаного супергероя. И это, сука, приятно, когда твоя женщина смотрит так. За этот взгляд можно все простить. Даже то, что это действительно не первый напряг по вине Эмилии. Любую другую на ее месте я бы списал в утиль. А тут даже мысли такой не возникло. Более того. Я будто совсем перестал понимать, зачем вообще продолжаю держать девчонку на расстоянии. Какой в этом смысл? Если меня к ней так тянет, если я один черт срываюсь и возвращаюсь снова, нисколько не сомневаясь в том, что и это далеко не в последний раз. Есть в ней что-то такое, что притягивает меня магнитом. Я будто легче становлюсь с ней и моложе. Груз прошлых лет спадет с плеч и рассыпается под ногами ничего не стоящим мусором.

— Все. Успокойся.

— Спасибо тебе.

— За что на этот раз?

— За то, что оплатил рехаб для матери.

— Я не верю, что ей это поможет. Но тебе будет спокойнее.

Эмилия закусывает губу. Касается моей колючей щеки ладонью и целует дрожащими от эмоций губами. И я почти уверен, что сейчас она делает это исключительно потому, что ей самой этого хочется.

— Ты хороший. Ты такой хороший, Роберт… А я дура.

Дома Эмилия повторяет попытку затащить меня в постель. Но я просто кремень. Раз решил, что ей это сейчас не надо, то и нечего.

— Нет!

— Пожалуйста, не уходи. Я не хочу сейчас одна.

Смотрю в ее покрасневшие глаза. Отворачиваюсь…

— Я и не собирался уходить. Как будто если мы не трахнемся, то мне тут и делать нечего.

— Есть что!

— Ну, вот и спи. Я найду, чем заняться.

— И чем же?

— Фотки твои из поездки гляну.

— Э… Нет. Они не стоят внимания, — отчего-то пугается рыжая, только сильней подстегивая мой интерес. Чего это она всполошилась?

— Давай я сам буду решать, — тянусь к лежащему на прикроватной тумбочке Макбуку. — Пароль небось три единицы?

Эмилия вспыхивает.

— Ну, е-мое! — ругаюсь я. — Поменяй немедленно.

Недовольно пыхтит, но слушается. Заглядываю из-за плеча. Пароль Robert$. Щиплю заразу за задницу. Вот не может она не подколоть меня насчет бабла. Рыжая смеется, показывает язык и меняет пароль на Robert1609.

— И что означают эти цифры?

— Столько метров в миле. Ты не забыл, что меня Милей зовут?

— Мне не нравится это прозвище. — Морщусь.

— Мне тоже, — сознается девчонка и, словно смущенная своим же признанием, отводит глаза: — Но «Эмилия» звучит слишком официально. Мать зовет меня Милькой.

— Вы с ней, кстати, похожи.

— Что ты. Она красивая. Ну… Была. Сейчас, конечно, видно, что пьет.

— Ты тоже красивая. Только это видит тот, кто смотрит по-настоящему.

Эмилия в ответ поднимает взгляд, не скрывая болезненного недоверия.

— Просто ты меня теперь видишь такой, как я была на том приеме у губера.

Она была охренеть какой, да… В черном платье с узким корсетом и юбкой, отделанной дымчато-серым кружевом. Когда Эмилия вышла из спальни, я охренел. А потом, сколько ни пытался держаться от нее подальше, чтоб не палиться, то и дело оказывался где-то в шаге, распугивая норовящих к ней подкатить шакалов свирепой мордой.

— А это была не ты?

— Я.

— Тогда о чем разговор? Спи.

Эмилия послушно укладывается на бок. Я ставлю ноутбук на живот. Одной рукой орудую на тачпаде, другой зарываюсь в рыжие волосы. Кажется, у меня новый фетиш.

— Тебе нужна папка в левом углу.

Открываю. Первая же фотография заставляет меня скосить взгляд на Эмилию. Захолустный стадион. Местечко под трибунами. Слева на фотке смолят подростки, одетые кто во что горазд. Справа — тем же самым занимаются солидные дядьки в брендовых костюмах.

Наши взгляды с Эмилией встречаются.

Я пролистываю фотографию. И еще, и еще. Залипаю на следующем снимке.

Мэр перерезает ленточку на входе. Я с каменным лицом гляжу на дорогие часы. Абсолютно счастливые дети на заднем плане разбирают подаренные мячи.

На фото из детского дома все еще хуже. Особенно врезается в память кадр, на котором запечатлен худющий мальчишка в собравшихся гармошкой колготках. Что-то в его лице… Не знаю, что конкретно, заставляет возвращаться к этой фотографии снова и снова. Как и к той, где запечатлен я. Глядящий в потолок, в то время как на сцене выступают детдомовцы.

Захлопываю крышку. Возвращаю Мак на тумбочку и осторожно встаю.

— Я больше не думаю, что ты такой, — шепчет Эмилия.

— Я такой. Не обольщайся.

— Даже если так! Мне все равно, — горячится рыжая. — Куда ты идешь?

— Покурить. — Тяжело ступая, иду к выходу, а у двери оборачиваюсь: — Ты очень хороший фотограф.

А мне нужен никотин.

Я понимаю, что не должен испытывать стыда ни за то, что богат, ни за то, каким стал благодаря этому. Но каким-то непостижимым образом Эмилия заставила меня стыдиться.

Затягиваюсь посильнее и снова улетаю в тот день.

— Я не состоялся как отец, Эмилия. Меньше всего на свете я бы хотел повторить этот опыт.

— Ясно.

— А ты что же? Планируешь усыновить кого-нибудь, когда вырастешь? — усмехаюсь. — Или нарожаешь своих?

— Нет. — Глаза девчонки в ужасе распахиваются. — У меня не будет детей.

— В каком смысле не будет? Ты же не бесплодная?

— Не знаю. Гинеколог, к которому ты меня отправил, ничего такого не говорил. Я просто так решила. Не рожать.

— Тебе девятнадцать. Твои решения на этот счет еще тысячу раз изменятся.

— Это вряд ли. Дети должны расти в любви. А я о ней ничего не знаю. Поэтому, — пожимает плечами, — как-то так.

Возвращая меня в реальность, на грудь ложатся теплые руки.

— Не спится?

— Нет. Выстудил всю квартиру!

— Прости. Я уже, наверное, пойду.

— А обещал, что побудешь со мной.

— Я и побыл. Разве нет?

— Да. Да, конечно.

Но вижу, что неохотно меня отпускает. Вот и пойми ее.

— Роберт…

— М-м-м?

— Я знаю, что доставила тебе много проблем…

— Давай сразу к делу. Что надо?

— Надо выписать из квартиры Арсена. Ты мог бы это сделать, пока тот в больнице?

— А что это даст?

— Он не сможет вернуться. Я поменяю замки, или даже дверь.

— Которую твоя мать ему преспокойно откроет.

— Я понимаю, что такой вариант возможен. Я же не дурочка. — Хмурит брови. — Но не могу не попытаться. В последний раз.

— Ладно. Это все? Ты говори, потому что на праздники я уеду.

— Надолго? — теряется Эмилия.

— На две недели.

— Ясно. Ну… Хорошо отдохнуть.

— Эмилия, я не могу не ехать.

— Конечно. Я же ничего не говорю. Ты только Арсена помоги выписать, а дальше я сама.

— Ты не сама. За тобой приглядывают.

Рыжая недоуменно хлопает ресницами. Похоже, она была в таком шоке, что и правда не поняла, как в квартире ее матери оказались посторонние.

— За мной?

— Угу. Мой человек. На всякий случай.

— Ты мне не доверяешь? — округляет глаза.

— Господи, да при чем здесь это?! Я просто беспокоюсь о твоей безопасности. Мужики в твоем окружении — ну просто один другого лучше.

— Прости, — брякает невпопад.

— Перестань извиняться по поводу и без. Я ситуацию понимаю, и раз еще здесь, то и принимаю тоже.

— Это очень хлопотно.

— Ты того стоишь.

Успокаивая девчонку, на миг касаюсь ее губ своими.

— Правда? — недоверчиво шепчет она.

— Угу. С ума по тебе схожу, дурак старый.

Говорю… и самому легче становится. Вот. Признался. И небо не упало на голову. Зато рыжая, кажется, даже лицом просветлела. Ну, вот и как поверить, что она со мной исключительно ради выгоды?

— Какой же ты старый?

— Для тебя — старый.

Как бы я ни пыжился, отрицать очевидное глупо. Мы уже и сейчас смотримся с ней странно, а лет через двадцать… Господи, Роб, ты серьезно? Думаешь о том, что будет через двадцать гребаных лет?! И веришь, что с ней останешься? Идиот…

— А я бы не хотела другого.

— Вот и славно. — Наклоняюсь, чтобы достать ботинки. — Что, кстати, хочешь на Новый год?

— Ты о подарке вне бюджета? — дразнит зараза.

— О нем, да. — Улыбаюсь.

— Ничего. Ты маме рехаб оплатил. Этого вполне достаточно.

— А все же?

— Сертификат в магазин стройматериалов.

— Оригинально. — Смеюсь. — А зачем тебе сертификат?

— Буду делать ремонт!

— Здесь? — застыв с одним ботинком в руке, окидываю взглядом прихожку.

— Нет. У матери. Ты же видел, как там все обстоит… Не хочу, чтобы она возвращалась после реабилитации в тот гадюшник. Новая жизнь — есть новая жизнь.

И все-таки, какая она дурочка. Говорит, любить не умеет. А это бескорыстное желание помочь — тогда что в ее представлении? Не любовь? Ага, как бы ни так.

— Потроши баланс карты. Увижу, что не хватает — добавлю. Но там много.

Ухожу. Возвращаюсь домой. Конец года — горячая пора на работе, и до отъезда мы с Эмилией практически не видимся. Я выкраиваю время лишь перед самым отлетом.

— Ты где? Заехал, а тебя нет.

Тысячу раз обещал себе планировать эти визиты заранее, но ума не приложу, как это делать с моим графиком.

— Я на квартире у мамы, обдираю обои. — Характерный звук говорит о том, что Эмилия вовсе не шутит. — Можешь немного подождать? Я сейчас обмоюсь быстренько и приеду.

— Быстрей будет, если я заскочу к тебе. Адрес помню.

Отрубаю связь. Доезжаем быстро. Поднимаюсь на нужный этаж. Вместо знакомой обитой дерматином двери установлена новая. Стучу. Эмилия открывает тут же, будто только меня и ждала.

— Привет! Ты только на меня не смотри!

Всклоченная вся, взмокшая. С грязными руками… Красивая как никогда. Я так скучал, оказывается. Откашливаюсь:

— Привет.

— Заходи. И не пугайся, пожалуйста.

Иду за ней, ничего перед собой не видя, кроме прядок, липнущих к ее взмокшей шее.

— Что за срочность? Столько не приезжал, а тут — бах!

Ловлю ее за талию. Касаюсь губами влажного от испарины затылка.

— Закрутился. Конец года ведь. А там уеду, и все.

— Фу, не надо. Я вся потная и пахну, наверное.

— Классно пахнешь, — шепчу я, и все мои планы летят к чертям. И все снова происходит кое-как. У стенки. Мебели нет. Ее всю-всю вывезли, как мне отчиталась рыжая в сообщении.

— А я-то думала, что грязнее уже не буду, — фыркает Эмилия, стирая пальцами мою сперму.

— Ч-черт, прости, малыш. Я вообще не за этим ехал.

— А зачем?

— Подарок тебе привез. На Новый год. Вот.

Достаю коробочку. Я видел разные реакции женщин на подарки. Но эта — что-то совершенно особенное. Эмилия расчувствовалась даже раньше, чем заглянула внутрь.

— Это просто крестик. Ничего сверхъестественного. Я даже не знаю, как ты относишься к религии…

— А ты?

— Я агностик.

Миля вскидывает ресницы. Долго-долго на меня смотрит, а потом мягко интересуется:

— Точно?