Глава 25

— Я тебя на улице подожду.

— Тебя позвать в кабинет, чтобы послушать вердикт?

— Конечно. И, Тома…

— Да? — оборачивается жена.

— Ты же понимаешь, что меня не стоит дурачить?

Брови Томки взмывают вверх:

— Нет. Если честно, не очень. Ты сейчас о чем вообще?

— Да так. Предостерегаю тебя от всяких необдуманных поступков.

— Каких поступков, Роб? Что ты имеешь в виду? Конкретизируй, пожалуйста.

— Не знаю, Том… Не знаю! Но я всю ночь ломал голову в попытке понять, как так вышло, что ты забеременела, да так и не смог свести концы с концами.

— Обвиняешь меня в том, что это не твой ребенок? — вскидывается жена.

— Я этого не говорил. Просто странно, тебе не кажется? Ты таблетки пила. Да и я резинками не брезговал.

— В приеме таблеток был перерыв, забыл? Мы же меняли препарат.

— Нет, помню.

Если Томка и врет, то весьма натурально. Вон, слезы звенят в голосе. Чувствую себя распоследним мудаком. Ну а как она хотела? Доверия между нами давно уже нет. И в этом ее вины не меньше, чем моей. К тому же очень «удачно» она забеременела. Когда я впервые в жизни стал задумываться над тем, что в плане семьи, возможно, хочу и достоин большего.

— Надеюсь, когда-нибудь тебе станет очень стыдно за этот разговор.

Напряженно гляжу вслед удаляющейся жене. Нервы совсем ни к черту. Все же закуриваю, проигнорировав просьбы Томы этого не делать. Если что, сяду вперед к водителю, чтобы не смущать жену никотиновой вонью. Усаживаюсь на скамейку в скверике, прилегающем к клинике, с наслаждением затягиваюсь и… закашливаюсь дымом. Нет. Не показалось. С крыльца больнички действительно спускается Эмилия. Сижу дурак дураком, не зная, что мне в такой ситуации делать. Окликнуть ее? Отморозиться? Ни то, ни другое никуда не годится. Идиотская была затея привезти любовницу в медицинский центр, где при необходимости лечилась и моя семья. Но невинность Эмилии повергла меня в такой шок, что я просто ничего лучшего не придумал. А теперь вот. Сижу, со стороны наблюдаю за тем, как девчонка несколько потерянно озирается и тоже сворачивает к скверу. Только в отличие от меня она плюхается на первую попавшуюся скамейку. Достает из сумки какие-то бумажки и начинает бестолково те перебирать. Не могу понять сходу, что же меня так сильно настораживает в ее поведении, но что настораживает — очевидно. Не зря же я иду ей навстречу:

— Привет.

Эмилия смотрит на меня, как на привидение. Шевелит губами, облизывает их, но, сколько ни пытается, не может овладеть голосом. Все интереснее и интереснее. Спускаюсь взглядом от ее нелепо шевелящихся губ к документам, которые она взволнованно прижимает к груди.

— Что здесь?

Вынимаю бланки из скрюченных пальцев девчонки, подношу к глазам. Я не врач. И написанное мало о чем мне говорит. Хотя… Нет. Все-таки вру.

— Эмилия, это что?

— Мои анализы. И еще УЗИ, — наконец, отмирает девчонка, зябко растирая руками плечи. — Понятия не имею, как это получилось. Просто понятия не имею.

— Что получилось?

— Ты не понял? Я беременна.

— Вы что, надо мной издеваетесь?! — Меня взрывает.

Нет, это какая-то жесть. Жесть по всем направлениям!

— Мы? А… Твоя жена… тоже? — кривит губы. — Смешно.

— Смешно тебе?!

— Да. Очень. Прости. Это, наверное, нервное. — Эмилия встает. Подхватывает сумку за длинные ручки. — Хорошо, что ты знаешь. Я не могла сообразить, как тебе сказать, — ковыряет ноготком кожу. — Не пойму, как так вышло. Может, когда меня от устриц полоскало… Все же два дня рвало. Вдруг таблетки не успели раствориться, как думаешь?

— Да какая теперь разница, господи?

Веду рукой ото лба к макушке. Ситуация — просто звездец. Я бы сам посмеялся. Это ж надо! Но ведь ни хера это не смешно, если углубиться. Как разруливать теперь это дерьмо?

— Ты прав. Никакой, — всхлипывает.

А я не знаю, что сказать. Как ее успокоить. К горлу подкатывает огромный удушающий ком. Все должно быть не так. Чувствую себя пауком, запутавшимся в собственной паутине. Я же в своих мечтах о девчонке уже куда только ни забредал. И все могло бы быть… черт с ним, даже так! С ребенком. Когда-нибудь могло. А теперь что? Как? Где в этом уравнении — моя беременная жена?

— Говорил же. Говорил… Никаких детей, блядь, — все еще не веря в такую подставу от жизни, трясу головой. В ушах шумит, сердце выскакивает. Я знаю, что из этой ситуации наверняка есть какой-то выход, и что скоро, когда пыль осядет, я непременно его найду, но пока меня тупо кроет. И в голове — ни одной связной мысли. Лишь нарастающий гул неизбежности.

— У тебя телефон звонит.

С силой вытолкнув из груди воздух, рявкаю в трубку:

— Да!

— Роберт Константинович, зайдите, пожалуйста, Тамаре Васильевне нехорошо.

Я срываюсь с места и тут же резко торможу.

— Ты же с водителем?

— Да.

— Хорошо. Мне надо идти, — зачем-то поясняю очевидное.

— Что случилось?

— Жене плохо. У нее опасность образования тромбов, в общем, — машу рукой и, понимая, как нелепо это обсуждать со своей любовницей, просто ухожу.

— Останешься с ней?

— А куда деваться, малыш? Так надо. А ты, пожалуйста, будь умницей, ага? Хоть ты будь. Я приеду при первой же возможности, ладно?

Эмилия улыбается мне напоследок, и я воспринимаю это как добрый знак. Все-таки она у меня исключительно понятливая девочка.

Взбегаю по ступеням в клинику. А там просто какой-то бедлам.

— Что случилось? Где моя жена? Она в порядке?

— Мы делаем все, что можем! На данный момент Тамара Васильевна в реанимации.

Хотел бы я сказать, что дальше все было как в полубреду, но нет… Напротив. Я запомнил то утро в мельчайших подробностях. Помню каждое слово, каждый жест, лицо каждого попадавшегося мне на глаза медработника. Помню, как ложился ломтями свет, проникая сквозь жалюзи, как остро пахло сиренью… Как пищало медицинское оборудование, когда кто-то новый входил в реанимацию. Как жужжал залетевший в приоткрытую форточку шмель.

— … очень повезло, что она находилась в клинике. Очень! Мы вовремя провели процедуру стентирования. Мне остановиться подробнее на том, что это такое, или не надо?

— Нет, я в курсе данной процедуры. Моя теща умерла во время неё, — добавляю, наверное, некстати, потому что доктор на миг теряется:

— Да. У вашей жены генетическая предрасположенность к тромбофилии. Но сейчас все прошло без осложнений.

— Угу. Так с ней все будет нормально?

— Следующие сутки покажут, но уже сейчас я могу вас заверить, что мы сделали все возможное.

Киваю. Откидываюсь на спинку дивана. Часы показывают, что прошло уже шесть часов.

— Роберт Константинович?

— Да?

— В кабинете осталась сумочка Тамары Васильевны. Я ее вам оставлю?

— Конечно.

— Мы можем сделать для вас что-нибудь еще? Может быть, чай? Кофе? Успокоительное?

— А комната отдыха у вас есть?

Тело затекло от сидения в одной позе. А уйти… Ну как тут уйдешь?

— Для вас мы что-нибудь придумаем. Обождите, пожалуйста.

Телефон в сумке Томы звонит, когда я вновь остаюсь один под палатой реанимации. Милка. Ч-черт! Я совсем забыл о дочери.

— Привет, Мила.

— Пап? А ты чего с маминого? Она где?

— Мил, мама в больнице. Тут такое дело… Слушай, может, ты приедешь? Не телефонный это разговор. Только не волнуйся, уже все нормально.

Понимаю, что подводка не лучшая, но ничего другого не приходит на ум. В голове — каша. На сердце — муть. А на коже — страх липкой пленкой. Вот куда ей было беременеть? Дура. А я тоже хорош. Так перепугался, что даже не поинтересовался ребенком.

— Роберт Константинович!

— Да?

— Пройдемте, я покажу, где вы можете освежиться и отдохнуть.

— Постойте. А как ребенок?

— Пока об этом трудно судить. У вашей жены куча противопоказаний.

Да. Мы бы и первого никогда не родили, если бы имели представление о рисках. Но та беременность, кстати, протекала без осложнений. А тут…

— Не лучше ли ее прервать?

— Это не абсолютная рекомендация в данном случае, но вряд ли оптимистичная.

Что я по этому поводу думаю? Не знаю. Облегчение? Нет. Но и печали нет особенно тоже. Я не хотел этого ребенка и не успел привыкнуть к мысли, что он у нас будет.

— Мы вас позовем, когда можно будет навестить больную. Располагайтесь. Здесь обед. И кофе… Сахар сейчас вам не помешает, даже если вы его не употребляете в обычной жизни.

Киваю. Успеваю немного перехватить, когда в выделенную мне палату врывается всклоченная дочь. Толку и поддержки от Милки никакой. Скорее она сама нуждается в утешении, но скрывать от нее то, что случилось с матерью, странно. Да и как бы я скрыл, что Томки нет дома?

— С ней же точно все будет хорошо?

— Точно.

— Кошмар какой-то. И надо было вам беременеть на старости лет!

Не надо было. Конечно, не надо было. Но дело тут вовсе не в возрасте, а в том, что дети действительно должны рождаться в любви. Если бы мы планировали беременность как надо, могли бы избежать кучи рисков.

Эмилия… Ч-черт. Ей ведь тоже сейчас нужна моя поддержка. Девчонка явно напугана. В отличие от Томы, она совершенно не планировала от меня рожать. Я в этом уверен. И, может, дело правда было в проклятых устрицах, которыми она отравилась. Девчонку нещадно рвало два дня, даже скорую пришлось вызвать. Так что вариант с тем, что таблетки просто не успели подействовать, кажется мне вполне правдоподобным. К тому же в постели с рыжей я частенько забивал на резинки. А трахались мы ох как часто, не то что с Томкой.

«Ты как, малыш?»

«На занятиях. А ты где?»

«Все там же. У жены серьезные проблемы со здоровьем».

«Понятно».

Ничего тебе не понятно, девочка. Но как объяснить, я пока не знаю. Двадцать лет — это чертовски много. Кем я буду, если отпущу ситуацию на самотек? Нельзя так.

«Будь умницей. Ты же знаешь, что делать?»

Наверное, глупо делиться с Эмилией своими познаниями в области беременности. Боюсь, за двадцать лет они сильно устарели. Так что, может быть, мне даже придется самому поучиться.

— Роберт Константинович? Тамара Васильевна пришла в себя.

— Пап! Можно я тоже к маме пойду?

Перевожу взгляд на медсестру.

— Только недолго.

Томка выглядит на все свои годы. Ну, вот и стоило оно того? Жалко дурочку. Интересно, как она залетела? Наша сексуальная жизнь с появлением Эмилии почти полностью сошла на нет. Могла ли Тома забеременеть на стороне? Не верится. Все-таки хочется думать, что она умнее. Натворили мы дел. Непонятно, как теперь разгребать.

— Ну и напугала же ты меня, — пожимаю пальцы жены.

— А уж… как я сама… испугалась… Ты был… прав.

Да, но сейчас ее слова мне не доставляют радости. Это не та ситуация, в которой хочется сказать что-то вроде: ну я же тебе говорил!

— Как себя чувствуешь? Что-нибудь болит, мам? — ревет Милка.

— Мила! Маме нельзя нервничать.

Да. И это тоже все усложняет. Засада по всем фронтам. И тут… Что тут? Лишь бы Эмилия не сплоховала. Мне порой тоже нужно, чтобы кто-то держал фланг. Сейчас слабое звено очевидно. Как и мой выбор.

Поговорить о чем-то большем в тот день нам не удается. Даже в платной клинике никто не позволит тебе засиживаться в реанимации. Милку отправляю домой. Сам остаюсь ночевать в больнице. А посреди ночи меня будят, потому что у Томки начинается кровотечение. Она теряет ребенка…

Следующие два дня просто выпадают из жизни. Я кое-как вырываюсь из больницы только в четверг, понимая, что больше не могу откладывать встречу с Эмилией. Она, конечно, девочка сильная, но ведь и ситуация, мягко говоря, нестандартная, а мы так толком ничего и не обсудили.

Дверь открываю своим ключом. В гостиной горит свет. Эмилия сидит в привычной позе за барной стойкой. Одна нога поджата, вторая болтается. В ушах наушники. На краю барной стойки две грязных тарелки — значит, есть девчонка не забывает. Вот и молодец. Зря я волновался, думая, что она тут без меня расклеилась.

— Привет.

Эмилия дергается. Вытаскивает из ушей наушники.

— Привет. Не слышала, как ты вошел. Который час?

— Уже поздно. Раньше выбраться не удалось. — Подхожу ближе, зарываюсь лицом в ее собранные на макушке волосы. Делаю жадный вдох, по чуть-чуть рядом с ней расслабляясь. — Ты как, малыш?

— Нормально.

— А у меня пиздец по всем направлениям. Еле живой.

Растопырив пальцы, кладу ладонь на ее живот. Эмилия дергается.

— Не надо.

— В смысле? Что-то не так? Болит?

Эмилия стискивает кулаки. Делает вдох… И очень ровно, отстраненно, я бы даже сказал, замечает:

— Уже нет. Поначалу, конечно, тянуло. Но врачи сказали, это нормально. Хуже, когда аборт механический и на более позднем сроке.

— Что?

— Говорю, хорошо, что мы не стали затягивать. Меньше последствий. Как будто обычные месячные.

— Я не понимаю… Ты что, сделала аборт?

— Ну, да. Ты же просил быть умницей.