Глава 26

— Что… ты… сделала? Как? Зачем?!

Оказывается, я никогда до этих пор не видела Воинова на эмоциях. А это впечатляющее зрелище. Я бы, наверное, восхитилась, если бы не была так основательно сбита с толку тем, что он подлетает ко мне, хватает за плечи и встряхивает. Но тут же, будто обжегшись, отдергивает руки.

Что я сделала не так?

Нахмурившись, отступаю подальше.

— В каком смысле?

— В каком смысле?! — гремит, передразнивая меня, Роберт. Отворачивается, проходится ладонью по волосам. Мощные плечи сотрясаются, словно ему приходится отвоевывать у жизни каждый следующий вдох. Странно? Да. Но я не хочу в это углубляться. С меня хватит. Я в домике.

Чтобы не думать, мысленно уношусь назад на несколько месяцев. В день, когда Роберт взял меня с собою в спортзал, и я, наконец, узнала, как ему удается поддерживать настолько хорошую форму. Боксировать с ним было весело. И тяжело. Он очень требовательный наставник. Если уж за что берется, то с полной отдачей. С меня семь потов сошло за один спарринг с ним.

— Ты что, не в себе?! Как ты можешь об этом говорить так спокойно?! У тебя сердце есть вообще?!

Да. О, да, Роб. И оно болит…

— Погоди. Тебе ведь не нужен был этот ребенок, — моргаю я. — Ты забыл, что говорил? Или мне это послышалось?

— Что я говорил? — оборачивается, впиваясь в меня бешеным взглядом. Я зажмуриваюсь, чтобы тот не ранил меня так сильно. И чувствую, как, вскипев, из глубин души поднимается черная тошнотворная злость на весь мир. Весь гребаный мир и вселенскую несправедливость, поджидающую меня, куда ни ткнись. Пальцы сжимаются в кулаки, реальность начинает прыгать перед глазами, как пленка, которую вдруг заело. То, что я так долго держала в себе, заталкивая поглубже — вся ярость, копящаяся во мне, вся усталость от жизни и необходимость со всем в одиночку справляться раздирают когтями грудь и рвутся из глотки ором.

Вдох-выдох. Вдох-выдох. Полегче, Миля, полегче… Вот просто не наломай дров. Ты пошла на этот шаг, чтобы сохранить статус-кво? Не вздумай все похерить теперь, когда самое страшное осталось в прошлом. Просто заткнись, сцепи, мать его, зубы. И как бы ни хотелось тебе всех и вся уничтожить, утопив в океане боли, просто глубже дыши.

— Если дословно, то «никаких детей, блядь».

— Да. Я это сказал! Не отрицаю. Но ведь я был в полнейшем шоке! Это не означает, что я не принял бы ситуацию. Или стал настаивать на аборте, бросив тебя расхлебывать это дерьмо в одиночку. Господи! Да за кого ты вообще меня принимаешь?!

Дыши…

— Есть сигарета?

Слава богу, Воинову хватает ума воздержаться от нотаций и просто бросить мне пачку. Подкуриваю. Отступаю к окну. Пальцы трясутся, как у паркинсонщика.

— Не очень-то у нас разговор получается, так что давай так, Роберт. Я тебе детально разложу, как «это дерьмо» с моей стороны выглядело. А дальше ты сам решай. Кто прав, кто виноват. Годится?

Моя душа скулит, а вот голос, напротив, звучит так равнодушно, словно принадлежит роботу — бездушной запрограммированной машине.

— Давай сразу сойдемся на том, что у меня к тебе нет претензий. Ты ничего мне не обещал. Я хорошо понимала, на что иду. И что мой залет нарушил наши договоренности.

— Эмилия…

— Нет, послушай.

— Я не жду, что ты станешь посыпать голову пеплом!

— Я не закончила свою мысль. В общем, случилось так, как случилось. Моя вина. Не спорю. Движемся дальше… — затягиваюсь.

— Эмилия…

— Ты знал о том, что я не планирую обзаводиться детьми. Но ты не можешь обвинить меня в том, что я не оставила тебе права голоса.

— Ты меня даже не выслушала!

— Разве? А мне показалось, что я услышала достаточно. Сначала ты сказал, что не хочешь детей. Потом потребовал, чтобы я была умницей. В сложившихся обстоятельствах для меня это прозвучало точно так же, как если бы ты сказал — Эмилия, дуй на аборт.

— Нет… — Воинов шумно выдыхает. — Нет, блядь! Нет.

— Знаешь, в глупых женских романах в ситуации вроде нашей главная героиня всегда рожает. И это, Роберт, полная херня. В реальной жизни мало какая женщина решится на такой шаг. Особенно уязвимая женщина.

— Я бы никогда не оставил тебя без поддержки! О чем ты?!

— О том, что у меня не было в этом уверенности. Ни-ка-кой. Только страх, что моему ребенку придется повторить мой тернистый путь. Или хуже. Я ведь столько лекарств сожрала за время лечения, что это вполне могло отразиться на его развитии… — Тушу сигарету в блюдце и оборачиваюсь: — Я не буду извиняться за то, что избавилась от этого ужаса единственным доступным мне способом.

Воинов обхватывает голову руками. И молчит, покачиваясь из стороны в сторону.

— Про «будь умницей»… Я имел в виду — витамины ешь, что там еще? Гуляй?

Трясу головой:

— Стоп. Не надо. Поздно. Теперь это не имеет значения.

Роберт отводит руки и ловит мой взгляд. Глаза у него больные.

— А что имеет?

— Я не уверена, но, возможно, тебе стоит знать, что твоя жена видела меня в клинике.

— Когда?

— На мой день рождения. Тебе не кажется подозрительным, что она объявила о своей беременности сразу после того, как уличила в этом меня?

— Ничего подозрительного. Кончай с бредовыми теориями заговора. Тома была действительно беременна, но потеряла ребенка. А ее саму едва спасли врачи. Собственно, именно поэтому я только сейчас приехал.

Вот как? Отворачиваюсь. Неверяще качаю головой. В который раз ловлю себя на мысли, что собственная жизнь напоминает мне игру в дженгу. Где кто-то свыше вынимает один за другим брусочки из общей конструкции, а я только и могу, что за этим всем наблюдать, гадая, устоит она или рухнет.

Морозит…

— Ясно. Ну… Тогда ты, наверное, можешь возвращаться. Ей ты сейчас нужней.

Роберт кивает. Тяжело опираясь на стол, встает. А мне хочется его поторопить, чтобы поскорее остаться одной. Истерика подкатывает. Мне с каждой секундой все трудней с ней бороться. Спасает одна только мысль — я не могу развалиться на части у него на глазах.

— Я заеду еще. Держи в курсе, если что-то понадобится. По здоровью или вообще.

— Хорошо.

Роберт берется за ручку. Я иду по пятам, чтобы закрыть за ним дверь. Хочется забиться в нору и не отсвечивать.

— Может, так и правда лучше. Ты ведь тоже после серьезной травмы.

Что тут скажешь? Принимая решение, я, конечно, учитывала и этот фактор.

— Угу.

Воинов уходит. Я остаюсь одна. Тело скручивает. Оседаю, опустив голову между колен, и глубоко дышу, избавляясь от панической атаки. Когда об этом не думаешь, жизнь течет по вполне привычному руслу. И хорошо, что мы все-все обсудили. Не нужно будет к этому возвращаться. Да… Хорошо. Сейчас только отпустит. И все опять забудется как страшный сон. Кровить однажды перестанет. В прямом смысле кровить, и в переносном. Меня закрутят дела, думать о несбыточном станет некогда. Ведь надо дальше планировать жизнь. Учеба позади, считай, а что дальше — я просто ума не приложу. Съемка свадеб и праздников, конечно, дает стабильный доход, но в своих мечтах я не свадьбы снимала. Значит, нужно… Не знаю. Устраиваться куда-нибудь фоторепортером? Куда? Ни одной нормальной газеты ведь не осталось. Фриланс? Не слишком-то веселая перспектива для человека, которому от жизни больше всего нужна уверенность в завтрашнем дне.

В реальность меня возвращает звонок телефона.

— Да?

— Милька? Это баба Шура! Соседка ваша.

— Да я поняла, баб Шур. У меня же ваш номер записан. Случилось что?

— А то! Паразитка мать твоя с хахалем чуть весь дом не спалила! Слышишь, сирены? Это пожарки. Хорошо хоть все живы!

Да. Хорошо… То, что мать сорвалась, я уже знаю. Собственно, это и стало последней каплей, после которой я решилась избавиться от ребенка. А ведь, признаюсь, промелькнула у меня мысль родить. Мама поначалу отлично держалась, и я почти поверила, что мы бы как-то выкрутились… Господи, я даже поехала к ней посоветоваться или поплакаться, черт знает. Идея насквозь гнилая, понятно, но, наверное, это рефлекс — бежать к родителям в любой непонятной ситуации. Приезжаю, значит, а там дым коромыслом. И все — как я с детства запомнила, только в более красивых интерьерах. Ремонт-то я довела до ума.

— Так что, Милька, ты приедешь?

— Нет, баб Шур. Пусть они сами с этим всем разбираются. Все-таки взрослые люди.

— Да они разберутся! — негодует соседка.

— Извините, но я ничем не могу помочь.

Попыталась. Не вышло. Хватит. Я всегда очень четко понимаю, когда стоит остановиться.

Отбиваю вызов. Контролируя каждое свое движение, откладываю телефон. Поднимаю взгляд к зеркалу, а дальше… Я не знаю, какой бес в меня вселяется. Я не помню… В себя прихожу посреди заваленной битым стеклом прихожей. Зеркала больше нет. Зато есть укачивающие меня руки…

— Все хорошо, малыш. Все хорошо. Ты только не шевелись, пожалуйста.

Моргаю. Темнота перед глазами рассеивается. Смотрю на Воинова.

— Ты что здесь делаешь? — интересуюсь я, отступая на шаг. В горле дерет, как если бы я очень долго орала. Но с чего бы мне вдруг орать? Может, вирус подхватила в больнице? Там этого добра — навалом. Как знала — не хотела идти.

— Эй! Замри. Ну, блин, я же просил тебя — не двигайся. Смотри, ногу порезала.

Роберт подхватывает меня на руки и куда-то несет. Под подошвами дорогих туфель хрустит зеркальное крошево. Плохая примета.

— Где у тебя аптечка?

— В ванной под раковиной.

Смерив меня напоследок настороженным взглядом, Воинов уходит. Смешно растопырив пальцы, разглядываю пострадавшую ногу. С пятки на пол капает кровь. Порез небольшой, но глубокий.

— Тебя вообще нельзя оставлять одну! — ругается Роберт. Я флегматично пожимаю плечами.

— Женщины гораздо лучше мужчин адаптированы к кровопотерям.

Воинов молчит, сосредоточенно орудуя вокруг ранки смоченным хлоргексидином тампоном.

— Из меня хреновая жилетка, но если ты хочешь это проговорить, или если тебе надо поплакать, я…

— Не придумывай. Я в порядке.

— Именно поэтому ты разнесла полквартиры?

Воинов вскидывает ресницы. И вновь прикрывает глаза, уткнувшись лбом мне в коленку. Жилетка из него и впрямь хреновая. Но я и не думала в нее плакаться.

Мы долго сидим вот так в ту ночь. Так долго, что начитает казаться, будто ему это гораздо нужнее, чем мне. И от этого только больнее. Расходимся под утро и следующие несколько дней общаемся в мессенджере. Я гоню от себя все плохое, закопавшись по уши в дипломный проект. А когда мозги начинают дымиться, выхожу на улицу с камерой и снимаю, как мне кажется, все подряд.

— У тебя в творчестве детский период? — однажды интересуется Воинов. Я отрываюсь от приготовления ужина и чуть приподнимаю брови:

— А?

— На каждой твоей фотографии либо ребенок, либо мать с коляской.

Вытираю грязные руки полотенцем. Подхожу к стоящему перед ним ноутбуку:

— И правда. Увлеклась. Но не переживай, скоро я опять переключусь на тебя. — Пытаюсь свести все к шутке.

— Прекрати!

— Что именно?

— Делать вид, будто ничего не случилось!

— Я не делаю вид. Я просто пытаюсь двигаться дальше.

— Не выходит. Разве ты не видишь? У нас ни черта не выходит!

— Роберт, чего ты от меня хочешь?

— Я не знаю! Накричи на меня. Устрой скандал. Дай мне пощечину. Что угодно сделай, но потом вернись, а? Вернись. Я не могу больше так.

— Но это же ты уходишь… — растерянно шепчу я.

— Я две недели живу с тобой, а ты даже не замечаешь этого.

— А?

— Говорю, я к тебе съехал еще две недели назад.

— Ты ушел от жены?

— Разве не это я сказал?

— Ко мне? В смысле… У тебя ко мне серьёзно?

— Я дурак, да? Думал, это очевидно.

Отчаянно воняет горелым. Я растерянно оборачиваюсь. Выключаю газ.

— Прости меня.

— За что?

— Если бы я сказал это раньше…

— Замолчи! — слишком больно. — Не надо вот это «если». Терпеть этого не могу.

— Ладно. — Воинов встает, сгребает меня в объятья и что есть силы вжимает в себя. Он похудел за последний месяц и здорово осунулся. Боже… И он ушел от жены! Из-за меня. — Тогда хотя бы скажи, что ты меня не ненавидишь. Потому что я… Не могу с этим жить.

— Ну конечно, я тебя не ненавижу! — вжимаюсь лбом в его плечо, закусываю губы: — А ты? Не ненавидишь меня за то, что я сделала?

— Дурочка. Я жить без тебя не могу.

— С ума по мне сходишь, — шепчу, слизывая непонятно откуда взявшиеся слезы.

— Я люблю. Я очень-очень тебя люблю.