Глава 7

Глава 7

— Невыразимо жутко, — признался Вадим, когда мы шли к участку, на котором была похоронена Лариса. — Мне кажется, он смотрит нам вслед.

Так смотрит на уходящего доброго вестника приговоренный к смертной казни, получивший помилование. Невиновный приговоренный, и я навсегда уносила с собой его связь с миром живых. Возможно, призрак об этом жалел, но остановить меня не пытался.

— Естественно, смотрит. Я рассказывала, помните? Их надо отпускать.

— Но он ни с кем не говорил, — разочарованно помотал головой Вадим и перебросил пакет с венком в другую руку. — Кстати, я только что обратил внимание… или вспомнил, что на кладбищах никогда не видел животных и птиц.

— Он ни с кем не говорил, да, — подтвердила я.

Мной овладело нечто среднее между слабой панической атакой и дичайшей усталостью. Вадиму тоже было не по себе — мы оба представили себя на месте призрака. Никто не застрахован от того, чтобы скитаться, быть может, вечность. Никто не знает, как умрет и что его ждет после смерти. Но люди не в курсе и боятся других вещей.

— В таком огромном городе есть не-люди, — продолжала я, и в горле у меня пересохло до такой степени, что кашель подступал, и я с ним боролась. — Они воспринимают призраков как очевидное и не подходят к ним, что понятно. Туристы в Австралии кидаются к кенгуру, а для местных это привычные и надоедливые твари. Животные и птицы на кладбищах встречаются, и легко определить, есть ли среди смотрителей кладбища эльф, или оборотень, или вампир. Есть животные — есть не-люди, нет призраков. Это здесь, кладите венок.

Мы предусмотрительно заехали в строительный магазин и купили упаковочную пленку, чтобы не вызывать немых вопросов у людей. Сейчас Вадим шуршал полиэтиленом, а я сжимала в руке медвежонка и изучала скромный памятник — не привычный гранит, а полированный бетон или что-то подобное.

— Красивая какая. Жить бы и жить… Мы вернули то, что должно быть здесь, — сказала я, хотя знала, что призрака тут еще нет и, вероятно, он на своей могиле и не появится. — И мы обязательно найдем то, что тебя держит среди людей.

Венок смотрелся на ухоженной могиле чужеродно. Потрепанный, выцветший, он выглядел кощунственно, и Вадим будто прочитал мои мысли.

— Если его выкинут? — обеспокоенно спросил он. — Что тогда будет с призраком?

— Выкинут, — я скрипнула зубами. И людей ведь тоже можно понять. — Наверняка, а родные еще и кляузу накатают. Но времени достаточно, чтобы призрак Ларисы успокоился, если его не держит что-то еще, а его еще что-то держит, вот в чем проблема… Пошли, пока нас не поймали, потому что от венка тогда избавятся сразу, и нам придется лезть за ним в помойку, а потом сжигать, и что мы будем врать в полиции — впрочем, это ваша задача.

Рядом с могилой Ларисы на ровной площадке стояли два полупустых мусорных контейнера, и я отправила Вадима выбросить целлофан. Вернулся он оттуда с видом, словно обнаружил что-то сногсшибательное.

— Я найду контакты семьи этого Юрия, это несложно, — произнес он со странной задумчивостью, что меня насторожило. — Вы знаете, что делать, так?

— Я точно не собираюсь звонить им в дверь и читать лекции, — ухмыльнулась я, тоже напрягаясь на всякий случай. — Мой кузен умеет подсовывать в интернете нужным людям нужные статьи, еще бы им все верили. Вы почему от контейнера пришли с лицом, будто коллектора там встретили?

— А?.. Не от контейнера… Контейнер тут ни при чем, — отмахнулся Вадим и принялся потирать руки, счищая грязь. — Есть разница, как давно появился призрак? Год назад, два, пять, полвека назад?

Я стащила с плеча болтавшийся на одной лямке рюкзак, порылась там свободной рукой и протянула пачку влажных салфеток.

— Конечно, есть. Недавние призраки повторяют судьбу своего тела, если вы понимаете, о чем я. И это не самое приглядное зрелище. Когда тело… скелетизируется, — я вспомнила слово, очень кстати, — призрак приобретает облик, который имел при жизни. Если тело сжигают, подобных метаморфоз нет. При внезапной смерти, если призрак успел ее осознать, облик двойственный даже спустя много лет.

Какой мы увидим Ларису, которая тоже покинула этот мир преждевременно? Смирилась она с тем, что так рано ушла, или нет?

— Чем старше призрак, тем он призрачнее, — Вадим скомкал салфетки и обернулся через плечо на мусорный контейнер, но никуда не пошел. — Что тогда видел я? Разве призрак Ларисы спустя год с лишним не должен быть немного… мутным?

Я резко вскинулась и выставила вперед руки, отсекая дальнейшие вопросы. В моей правой руке был медвежонок, я посмотрела на него, и у меня окончательно предохранители выбило.

— Стоп, погодите, — рявкнула я, и от неожиданности Вадим вздрогнул. — Это невозможно. То есть нет ничего невозможного, но так не должно быть.

Я корчила дикие рожи — кусала губы, морщила нос и лоб, даже скалилась — единственное, за что мне в детстве здорово прилетало. Бабушка подводила меня к зеркалу, чтобы я убедилась: человек никогда не сможет оскалить зубы так, как оборотень. Мелкая и вредная я пожимала плечами — ничуть не страшно, смешно даже, и лишь в сознательном возрасте до меня дошло, что полвека назад меня за подобное могли бы просто забить батогами.

Вадим терпеливо ждал, пока я перестану кривляться и выдам что-то членораздельное. Я облажалась, и стоило как можно скорее пройти пять стадий принятия собственных косяков.

— Бабка, — сквозь зубы втянула воздух я и с отчаянием посмотрела на Вадима. — По моему подъезду шастает недавно умершая старуха. Свежая, я ее видела вот как вас, и если не знать, что она умерла, ее не отличить от живой. А призрак Ларисы? Ясный, четкий, как только что сформировавшийся. Да?

На месте Вадима я бы подобрала вон ту превосходную лопату и приласкала бы меня по голове, но Вадим сунул салфетки в карман, протянул мне руку, тоже забавно сморщился, вытер ладонь о джинсы и протянул руку снова. Я вложила в его ладонь свою, непроизвольно отметив, что не зная, кому какая рука принадлежит, любой спутает, где мужская, где женская.

— Вы постоянно переспрашиваете об этом, Анна, я давно уже понял — это разгадка всего. К сожалению, я по-прежнему мало чем могу вам помочь. Идем.

— Не можете или не хотите?

Вадим остановился. Кто меня тянул за язык?

— Простите, — я закусила губу чуть не до крови, — я на вас срываюсь. Это паршиво.

Издержки звериной натуры можно купировать воспитанием, но знатоки не рекомендуют. Можно выправить упражнениями небольшой сколиоз, но серьезные нарушения требуют не одной операции. С нами трудно, это факт. Да что говорить, с нами мало кто уживается кроме подобных нам.

— С волками жить — по волчьи выть. Эта поговорка про нас, а вовсе не метафора, — добавила я вместо пространных извинений. — Что вы так смотрите? Оборотням нередко подкидывали детей, особенно в деревнях. Сплетни, слухи, страшно, но видно же, у кого дети сытые, а у кого на ногах не держатся от голода. Так и росли — люди с оборотнями. Обычное дело.

— Вы делаете свою работу, и делаете отлично, — успокоил меня Вадим. Вышло неубедительно. — Я вряд ли смог бы найти кого-то более ответственного и знающего. Не то чтобы я много встречал оборотней, но вы прекрасно социализированы.

— Вот спасибо.

— Я захватил ключи от санатория, нужно проверить, там Лариса или ушла. Она ведь не обязательно явится на кладбище?

— Не обязательно, — вяло согласилась я. То, что Вадим не огрызнулся на меня в ответ, как это сделал бы любой нормальный оборотень, дезориентировало, а все потому, что я в последнее время редко иду на конфронтацию с кем бы то ни было. — Ее теперь здесь ничего не держит, но это если Ломакин не снял с кенотафа то, что туда за каким-то чертом приладили. Тогда Лариса останется, пока мы не принесем эту вещь на кладбище или не уничтожим ее. Все просто, если бы это все не осложняло. Почему Лариса стала настолько явной?

Вадим ответа не знал. Я не то чтобы знала — догадывалась, и мне это не нравилось, а потому делиться догадками я не торопилась. Мы дошли до машины, я положила медвежонка в багажник и долго оттиралась спиртовыми салфетками, не забывая поглядывать по сторонам, но призрак Юрия не появлялся. Как бы трудно ему ни пришлось, он справился, а на меня давило чувство долга, выполненного не до конца. Вадим тоже был бледнее обычного, даже радужка глаз потускнела, и я, скатывая использованные салфетки в подобие шара и прицеливаясь в неподалеку стоящую урну, зачем-то спросила:

— Сколько вам лет? Не по официальным документам. На самом деле.

— Семьдесят три.

Я обдумала услышанное, указала пальцем на карман, из которого торчали грязные салфетки, но Вадим мне их не отдал, выкинул сам. Сколько же в человеке положительных качеств — что может сделать сам, не делегирует другому.

— Весомо. Значит, вы несколько раз меняли… личность? Чем дальше, тем сложнее это делать, так?

Вадим улыбнулся краем губ и не ответил, но я и не ждала. Как юрист, я представляла, с какими трудностями сталкиваются не-люди в нашем слишком технологичном, все знающем мире, а как оборотень, сокрушалась, что кое-что не способна уловить ни одна камера.

Мы выехали с пустой парковки, и я обратила внимание, что Вадим включил правый поворотник, хотя нужно было налево.

— Я нашел адрес семьи Ларисы, — пояснил он негромко, поймав мой изумленный взгляд. — Не уверен, что ее родители будут с нами говорить, что они смогут с нами говорить, что они вообще что-то знают. Мне кажется, они не стали бы вешать венок на месте, где их дочь была еще жива. Но вдруг.

— Что-то взятое взаймы, — невпопад повторила я свою присказку. — Они могут знать, что Ларисе было дорого. Именно ей, никому больше. Даже для них это что-то не имело никакого значения.

Мы немного проехали по оживленной трассе, потолкались среди автобусов — ливень кончился, туристы наверстывали упущенное и отмечались во всех топовых местах, пока опять дожди не разогнали их по отелям и хостелам. На смотровых площадках были просто нереальные толпы, я подумала, что наверняка здесь не один призрак обитает, вон и венок висит — люди неосторожны и странным образом памятны. О чем должен говорить этот венок — напоминать об опасности или заставить кого-то подумать о вечном? Ни та цель не достигается, ни другая.

Вадим пропустил спешащий в город автобус и свернул налево, в живописную расщелину, и я прокляла все на свете — так мне хотелось жить, а в каком-то метре справа от меня зияла пропасть.

— Ненавижу серпантин, — взвыла я, закрывая глаза. — В самом деле, это гадость.

— Я тоже, но у меня нет выбора, — невесело фыркнул Вадим, и я приоткрыла один глаз и стала посматривать по обочинам в поисках кенотафов. Но ничего не попадалось, кроме рекламы имитации меда, порошкового вина и строительных материалов.

Навстречу нам трусил мужичок на осле, и я позавидовала обоим.

Вадим ехал по навигатору на мобильном, мы куда-то свернули, покачались на кочках с полкилометра, выбрались на грунтовку, снова пересчитали все колдобины, джип жаловался на судьбу и скрипел подвеской, а я косилась на экран с маршрутом, но не спрашивала, кой черт мы не поехали по нормальной дороге, если таковой можно назвать серпантин. Карта показывала экономию километров пятнадцать, но это по расстоянию, не по времени.

Вадим остановил машину на пустыре. Место живописное, но лысоватое, каменистое — очень подходящее место, я пристроила медвежонка на небольшом валуне и вытащила из кармана зажигалку. То ли ирония, то ли закономерность, что вещь, найденная на месте скитаний одного призрака, отпускала призрака другого.

— Сейчас кто-то мимо поедет и вмешается, — напророчила я. Но, разумеется, в наших действиях ничего противоправного не было. — Знаете, я делаю это не в первый раз, но всегда у меня чувство, что я беру на себя слишком много…

Полиэстер занялся, едко запахло химией, я поморщилась и отошла.

— А еще, чтобы вы знали, это, — я указала на объятого пламенем медвежонка, — помогает, лишь когда призрак устал и хочет уйти.

Призрак с кладбища проявился на короткий миг — в паре метров от нас, сперва почти невидимый, он на глазах становился четче и ярче, превратился совсем в человека — и пропал. Медвежонок скукожился, стал куском паленого пластика, и Вадим, получив от меня кивок в качестве молчаливого одобрения, залил его из бутылки с газировкой.

Мы закидали медвежонка камнями — вышло похоже на дольмен, и продолжили путешествие по колдобинам. Через четверть часа навигатор обрадовал, что мы на месте, и Вадим с видимым облегчением выключил звук.

Деревня оказалась большой, уютной и зажиточной. Аккуратные отремонтированные дома, буйная зелень, приличный асфальт, скотина на вольном выпасе, вездесущие откормленные куры и куча чистых машин у каждой калитки — мы с трудом нашли место для парковки. Я вляпалась в лужу, Вадим — в коровье дерьмо, но мы приняли это стоически.

— Я постараюсь не забыть, когда буду садиться за руль, — извиняющимся тоном сообщил он.

— Вы для начала еще в дом зайдете, — напомнила я. Нужная нам калитка была приоткрыта, но я все равно нажала звонок — никто не ответил, и мы прошли.