Глава 48

— В общем, эта группировка, — кашлянул в кулак Оксанкин брат. Коротко глянул по сторонам и понизил голос, наклонившись ко мне через стол. — Они террористы.

Оксанка зря сказала, что они с братом единоутробные и у них разные отцы. Оба невзрачные, сутулые, они точно пошли не в мать, но были на удивление похожи. Оксанка даже посимпатичнее. Алексей тщедушный, угловатый выглядел как аббат Фариа из «Графа Монте-Кристо» — словно просидел не один десяток лет в сыром подземелье и к тому же болел туберкулёзом, хотя ему не было и тридцати, в СИЗО он попал года полтора назад и ему оставалось досидеть всего пару месяцев. Я поняла почему тёть Марина так пеклась о его защите, а Оксанка пророчила, что его изнасилуют — выглядел он как типичная жертва. Не мне, конечно, судить, но над такими и в садике смеются, и школе издеваются. Мне было неуютно от болезненного чувства жалости, что я испытывала к нему. Хотелось поскорее уйти, как торопишься быстрее пройти мимо попрошайки, но я старалась не показывать вида.

— Террористы, что берут в заложники людей? — уточнила я.

— Что устраивают теракты, взрывы, диверсии. Они с год назад устроили взрыв в жилом доме. А до этого заложили бомбу в торговом центре, взорвали машину на площади.

Я похолодела.

— Настина мама погибла, спасая одного из них, — ответила за меня Оксанка.

— Да? Прости, не знал, — кашлянул Лёха, как звала брата Оксанка.

— И Захар один из них? — едва выговорила я.

— По крайней мере, говорили, у него такая же татуировка. Вот здесь на запястье, — показал он на себе. — Они обязательно набивают себе «карающий меч», типа рыцарский, с изогнутой гардой, — нарисовал он пальцем на столе, — окровавленный.

Мне стало ещё хуже. Я вспомнила мужскую руку, что упала с носилок, на которых мама зажимала рану мужика, чтобы он не истёк кровью. И вспомнила эту татуировку.

Вот что она мне всё это время напоминала — татуировка на руке у Захара.

Вот что я пыталась вспомнить и никак не могла.

Вот что было набито у него на запястье до того, как сверху он набил другой рисунок — окровавленный меч.

— Значит он… — сказала я вслух, не видя ни Оксанку, ни её брата, ни стены СИЗО.

Всё, что Алексей говорил дальше, я слышала словно сквозь вату.

Террориста, по вине которого погибла врач, оправдали. Двое из банды погибли во время взрыва, но в СИЗО сидели двое других, которых взяли чуть позже, из той же группировки. Это они показали, что тот парень был ни при чём — заложник, которого заставили делать СВУ, потому что своего спеца они потеряли, а время поджимало.

— СВУ это что? — спросила я, когда он замолчал.

— Самодельное взрывное устройство.

Я кивнула.

— А Оболенский?

— Оболенского предупредили, что на кухне будет работать «их человек» и, если он не хочет, чтобы его грёбаная тюрьма взлетела на воздух вместе с корпусом начальства, мальчонку не трогать — будет им малявы таскать с воли на волю.

— А потом?

— Потом их отправили по этапу, а мальчонка уволился, — пожал плечами Лёха.

— То есть он ещё немного поработал, — хмыкнула Оксанка, — а потом уволился и поехал… ну ты сама знаешь куда, — развела она руками. — К тебе.

«Ты не виновата. Не ты виновата, — звучало у меня в ушах, когда я ехала домой. — Твоя мама спасла жизнь человеку. Не потащи ты её на тот сеанс — и для него всё закончилось бы иначе. Он остался жить благодаря ей».

— Ты прямо приманка для уродов, Ланц, — сказала Оксанка по дороге.

— И не говори, — смерила я её взглядом.

Она не поняла намёк, что и сама из того же цирка. Как не поняла и того, что Захар не просто кто-то из банды, которая пригрозила Оболенскому — он и есть тот парень, которого спасла мама.

Он и есть тот, кто её убил.