Глава 17 · Чай добрых намерений

Я слушала Рейна, а в душе закипала досада. Было понятно, что докладывать посторонним о ходе расследования он не привык. Сделался немногословен, его лицо не выдавало чувств, а перед тем, как поведать собственное умозаключение, он брал едва заметную паузу, будто взвешивал каждое слово.

Другого не стоило ожидать: комиссары полиции не склонны сплетничать даже с близкими людьми, а я к тому же все еще не избавилась от статуса подозреваемой – пусть не в его глазах, но в глазах закона. Рейн служил закону. Встав на мою сторону, он отворачивался от своего хозяина.

Мне хотелось знать больше подробностей, но я гордо заставила себя прикусить язык. Подняла голову и увидела, что Рейн внимательно смотрит на меня.

– Твой дед бывал в цитадели Таф-ар-Целоры? Так сказал Снобс.

– Я не знала об этом. Дед много где бывал.

– Он привозил из путешествий книги. В том числе о древних магических искусствах. Они в библиотеке на чердаке? Так ты сказала.

Мысленно я подивилась, как быстро Рейн пришел к верным выводам.

– Я нашла книгу об омнимагии, – призналась я неохотно. – Но в ней нет заклинаний для трансформации человеческого тела.

– Я должен увидеть эту книгу.

– Хорошо. Покажу ее тебе.

– Она бывала в чужих руках?

– Она не меньше десяти лет пролежала на запертом чердаке. Но до этого...

– Что до этого?

– Книгу читал садовник Трубар.

Рейн не вскрикнул, не выругался, лишь коротко выдохнул и подался вперед. Наше свидание все больше превращалось в допрос.

– Откуда ты знаешь, что ее читал Трубар?

– Он сам сказал.

И я поведала ему о моем визите к садовнику, о том, что увидела на его участке и что узнала от него. Рассказ дался тяжело. Мне казалось, я доношу на своего старого учителя.

Вопреки моим ожиданиям, Рейн спокойно отнесся к известию об экспериментах Трубара.

– Живую ограду Трубара я видел, металлических червей нет. Ничего из ряда вон выходящего. Бывает, что заклинания ферромагии замещают часть живой ткани на металл. Слышала присказку? Про ферромагов говорят, что у них «ногти железные». Остаточный эффект заклинаний. Вряд ли Трубар способен на что-то большее. Он неуч, сам не ведает, что творит, и скоро наверняка хлебнет последствий своих идиотских опытов. Пошлю к Трубару полицейского мага. Пусть разберется с его живностью и растолкует ему, что так делать не стоит. В случае с Бельмором и Тинвином была применена высшая магия. Но сведения важные и требуют пристального изучения. Особенно те, что касаются дружбы садовника с Магной. Спасибо, что поделилась ими – хотя это следовало сделать раньше, – закончил он прохладно. – Что еще ты знаешь, Эрла? Пора рассказать.

Я покусывала губу, не решаясь на откровенность.

У стола возник хозяин заведения и его дочь, и я получила время собраться с мыслями. Они убрали грязные тарелки, выставили чайник и чашки и принесли десерт – миндальные трубочки с нежным карамельным кремом.

Чай был обычный, черный, но хорошего качества – я сама заказывала его для Пампкина в столице. И подал он его так, как я научила: с густыми сливками и кардамоном. Занятно, что чай приготовили именно так. Этот рецепт известен тем, что повышает любовное томление.

Чашки у Пампкина были крохотные, с золотой росписью. Кожа перчаток, которые я теперь не снимала в присутствии посторонних, скользила по тонкой ручке, и я чуть не уронила чашку. Раздраженно стянула перчатку и положила ее на стол.

Рейн издал возглас удивления, схватил меня за руку и притянул к себе. И тут я поняла свою оплошность – но было поздно.

– Где твои печати запрета, Эрла? Как ты их вывела?

От печатей на коже остался лишь бледный контур. Магия призрачной старухи сработала изумительно.

Я попыталась вырвать руку, но Расмус держал ее крепко. Но прикосновение из грубого вдруг сделалось нежным. Нажим ослаб, Рейн накрыл мою руку левой ладонью, провел пальцами по тыльной стороне кисти. Его большой палец остался на точке, где бился пульс. Я как зачарованная смотрела на большую, жилистую мужскую руку, которая ласкала мою.

Сердце громко застучало, волоски на предплечье поднялись дыбом, а во рту пересохло. Грудь сжимало странное чувство. Застенчивость и волнение, определила я.

– Эрла, пожалуйста, расскажи мне все, – попросил Рейн негромким хрипловатым голосом. – Пора. Ты не справишься одна. Ты владеешь разными видами магии, верно? Печати запрета накладываются с использованием ферромагии, фламмагии и некромагии – еще один пример того, как они действуют на человеческое тело. Разрушительно, болезненно. Убрать татуировку может только специально обученный полицейский маг. Где ты приобрела эти навыки? Что еще ты умеешь?

Я возмущенно посмотрела на него, и уже не смогла отвести взгляд. Глаза Рейна потемнели, но в них не было гнева. Он смотрел на меня с состраданием и жалостью. Я судорожно вздохнула и помотала головой.

– Это не я. Мне… помогли свести татуировки.

– Кто помог?

– Одна женщина. По крайней мере, я думаю, что она была женщиной.

– Что это значит, Эрла? Ты говоришь загадками.

– Я боюсь говорить прямо, как ты не понимаешь! – не выдержала я и продолжила обвинительным тоном: – Рейн, ты сбиваешь меня с толку. Ты все-таки комиссар полиции, черт побери! Я не знаю, что ты сделаешь, когда все узнаешь. Вдруг ты навредишь мне? Решишь, что меня нужно наказать по всей строгости?

– Я твой друг, Эрла. И уже не раз это показывал, не так ли? Покрывал твои мелкие провинности.

– Это другое. Тебе нужно закрыть крупное дело, чтобы скорее вернуться в столицу и пожинать лавры.

– Ты плохо меня знаешь, Эрла, – сказал он устало.

– А как мне было узнать тебя лучше? Ты вечно себе на уме, слова лишнего не скажешь.

– Хорошо. Я скажу любые слова, какие пожелаешь, – улыбнулся Рейн. – Откровенность за откровенность, идет?

Я неуверенно кивнула и выдавила:

– Пойдем ко мне в лавку. Там и поговорим без посторонних ушей. Да, у меня есть один большой секрет, и я не знаю, что с ним делать. Я рассчитываю на твой совет. Но комиссара Расмуса ты оставишь за порогом. Я приглашаю Рейна, моего друга.

☘️

Рейн подозвал Пампкина и рассчитался за ужин, и дал много сверху. Когда мы двинулись к выходу, пекарь умильно прошептал мне на ухо:

– Вы хорошо смотритесь вместе. Не упусти его! Комиссар полиции – завидная партия.

Я вспыхнула, возмущенно затрясла головой. В этот момент Расмус обернулся и с любопытством глянул на Пампкина – неужели услышал? От стыда я готова была сквозь землю провалиться.

До чайной шли молча. Опустилась ночь, улицы затянуло туманом, зажженные Лиллой фонари плавали в нем размытыми пятнами. Было промозгло и сыро, хотелось поскорее оказаться в теплой комнате. Мои каблуки все быстрее цокали по мостовой. Я немного злилась на своего спутника, потому что он-то не спешил. Шагал неторопливо, размеренно, погруженный в мысли. Я даже взяла его за локоть и потянула, но Рейн не ускорил шаг.

Мне не терпелось все выложить Рейну, сбросить тяжкий груз с плеч.

Какая я глупая! Зачем медлила? Нужно было сразу ему рассказать. Возможно, я поступаю неправильно, собираясь довериться комиссару полиции. Но правильные поступки не гарантируют безопасность и счастье. Я устала в одиночку сражаться с миром, осторожничать и прятаться за дверью моей волшебной чайной. Они меня не защитили; беда все равно пришла. И, вероятно, ее привел один из тех, кого я считала другом!

Рейн не мой враг. И не просто друг. Он давно стал для меня больше чем другом.

Мои руки дрожали от волнения, я долго не могла попасть в скважину ключом. Не впервые я приводила к себе Расмуса ночью, но в этот раз он не был ранен и не нуждался в помощи, и мне казалось, что его визит может иметь иной смысл и последствия, нежели обмен секретами.

Занта проскользнула в дом через лаз, а Рейн, наконец, забрал у меня ключ и сам открыл дверь.

– Хочешь чаю?

– Нет, но ты приготовь. Мне нравится смотреть на тебя, когда ты этим занимаешься, – ответил Рейн.

Он знал: мне нужен привычный ритуал, чтобы успокоиться, и его забота была приятной. Рейн не стал допрашивать меня сразу, как мы перешагнули порог. Более того: он как будто медлил и не стремился начать важный разговор. Он казался глубоко озабоченным.

Я усадила Рейна за столик в зале, принесла спиртовку и взялась заваривать Квендам Волюнте – чай добрых намерений и откровенности, что устраняет тревогу и сомнения. В него входят шафран и апельсиновая кожура, отчего напиток имеет приятный розоватый цвет. Пока заливала заварку кипятком, напела несложную витамагическую формулу с модусом умиротворения, и несказанно обрадовалась, когда использование магии не отозвалось болью. Призрачная старуха избавила меня от проклятия раз и навсегда. Возвращение власти над магией вселило куда больше уверенности, чем все волшебные чаи на свете.

Я все же поставила перед Рейном чашку. Он пригубил напиток, одобрительно кивнул. Огляделся и задал вежливый и пустой, на первый взгляд, вопрос:

– После смерти бабушки ты здесь все переделала на свой вкус?

– Да, но изменила немногое. Переставила мебель, купила посуду. Алекса подарила механическую канарейку.

– Хороший дом. Понимаю, почему ты боишься его потерять.

– Детство я провела в пансионе, но всегда с радостью возвращалась сюда на выходные.

– Ты помнишь родителей, Эрла?

– Смутно. Мне было пять лет, когда они уехали и пропали.

– Что бы ты сказала им, если бы вам довелось встретиться вновь?

– Я бы накричала на них. Вылила на них обиду, – призналась я тихо. – Они бросили меня и отправились за море, повинуясь капризам деда. Отцу было важнее заслужить его расположение, чем остаться со мной. Поэтому порой я не могу понять: люблю я их или ненавижу.

Дети должны любить родителей, даже если не помнят их. Бабушка, бывало, строго говорила: «Ты же любишь маму и папу? Подумай о них перед сном!» Но как я могла любить тех, кто меня предал, и кого я не знала?

Видимо, чай возымел свое действие, потому что я сказала Рейну то, в чем не осмеливалась признаться даже самой себе. Или же другое побудило меня к откровенности – пристальный, задумчивый взгляд Рейна. Его глаза в сумраке зала, казалось, светились сами по себе, а его костистое, неправильное лицо от падающих теней приобрело загадочную мужскую привлекательность.

– Знаю, каково это: терять близких и не ведать, что с ними произошло, – Рейн отставил чашку и сцепил пальцы в замок.

– Ты о своем отце? Но ты рассказывал, что его убил грабитель, и преступника не нашли.

– Были и другие важные люди в моей жизни, которые исчезли из нее при сложных обстоятельствах.

Он прямо и жестко посмотрел мне в глаза.

– Я потерял друга. Он был моим напарником и наставником в первые годы службы. Погиб при задержании фламмага-ренегата. От Феликса осталась лишь кучка пепла. Меня наградили за поимку опасного преступника – я задержал его через полчаса после происшествия. Но я вышвырнул наградной значок в реку, потому что не успел прийти вовремя и подвел Феликса.

– Мне так жаль... – сказала я тихо.

– И еще... – он сделал паузу, глубоко вздохнул перед новым откровением, и я поняла – сейчас услышу что-то очень неприятное и тяжелое для Рейна. Но никакие предчувствия не подготовили меня к тому, что он сказал. – Я много лет ищу свою дочь. Верю, что она жива и существует, но не знаю, где она и с кем живет.

Его слова прозвучали тихо, но оглушили меня, как гром. Я даже не сразу поняла, какую странную фразу Рейн выбрал, чтобы сообщить мне свою тайну.

Дочь? У него есть дочь? Но... как так?

...Почему нет? Он взрослый мужчина. Ему почти тридцать. Конечно, у него было полно времени, чтобы жениться и обзавестись детьми. Но что стало с его женой? Он вдовец? Все считали его холостяком. Слухи оказались неверными?

Рейн давно завладел моими мыслями и чувствами. У меня сложился в голове образ: ироинчный, холодный, умный комиссар полиции, закаленный трудностями. С романтичной историей – отказался от карьеры ферромага, чтобы найти убийцу отца! Быстро проявил себя на службе! Перешел дорогу влиятельному лицу и отправлен в ссылку!

Но оказалось, что это не вся история. В жизни Рейна есть женщина, которую он любит. Есть дочь. Мне было больно от разочарования и обиды. Мне-то казалось, что он... что я и он...

Да о чем я думаю! Рейн потерял дочь, что не знает, где она, а я переживаю от уязвленного самолюбия, от того, что неправильно поняла его чувства ко мне!

И тут меня второй раз сотрясло, когда слова Рейна окончательно проникли в мое сознание.

Его дочь... жива и существует? Что это значит?

– Что это значит? – растерянно произнесла я вслух. – Ты был женат? Как ты потерял дочь?

Слова застревали в горле, сердце билось часто. Я торопливо утопила взгляд в чашке, будто надеясь найти ответ в узоре чаинок на дне.

– Нет, я не был женат, – спокойно ответил Рейн. – Это некрасивая история. Расскажу тебе, если хочешь.

– Хочу.

Я спрятала дрожащие руки на коленях и приготовилась слушать, зная, что его рассказ причинит мне боль. Но Рейну было куда больнее. На челюсти выступили желваки, кожа вокруг его шрама натянулась и побелела, глаза стали мрачными.

☘️

– Мне было девятнадцать, – размеренно начал он. – Юнец, решивший, что его цель в жизни – нести справедливость и карать преступников. Минул год, как я рассорился с матерью, ушел из дома, поступил в полицию и немало хлебнул лиха, но от своей цели не отказался. Вот только на пути к ней я чувствовал себя одиноким бунтарем. Я снимал дешевую комнату в доходном доме. У хозяйки была дочь, Фианна, на год младше меня. Нежная, веселая, озорная. Она скрасила мое одиночество. Смягчила мою бурю чувств. Видишь ли, все мы бунтари в девятнадцать, но все же непросто отказываться от привычной жизни и двигаться вслепую. Кажется, что весь мир против тебя. Ты ищешь новые якоря.

Рейн на миг прикрыл глаза, а мне стало сложно дышать. Да, я его понимала. Сама прошла через подобное. Но все же мне было проще. Я не бунтарь по натуре, а мои якоря, – мои друзья, – всегда оставались со мной. У меня была тихая гавань, моя чудесная чайная.

– Я полюбил Фианну. Ее мать поощряла мои ухаживания. Тогда я был лишь патрульным, но все же хорошего старого рода, сын знаменитого отца, и мои мать и брат – люди небедные. Фианна желала, чтобы я с ними помирился и вернулся в семью. Я принимал ее хлопоты за любовь и стремление сделать меня счастливым.

Рейн говорил все медленнее. Жутковато и больно было смотреть ему в глаза. Его лицо превратилось в маску, рассеченную трещиной – шрамом.

– Фианна сообщила, что ждет от меня ребенка. Я немедленно сделал ей предложение и подал начальнику прошение вступить в брак. Начальник нехотя дал «добро», а мать расплакалась, когда узнала. Фианна была из низов, поденщица-швея. Ходила по богатым домам и обшивала чужих людей. Мать в сердцах кричала, чтобы я не смел показываться ей на глаза с такой женой, и загодя отреклась от внука. Но я стоял на своем. Наступил день свадьбы – очень скромной. Мы должны были лишь зарегистрироваться в ратуше. Но и этого не случилось. Утром комната Фианны оказалась пустой, исчезли и ее вещи. Осталась записка: «Прости, я передумала. Мы друг другу не подходим. Не ищи меня». Ее мать сутки молчала – давала Фианне время скрыться, боялась, что я кинусь за ней по следу и верну. Все же ей пришлось признаться. Фианна встречалась не только со мной. Был у нее и другой ухажер, сын богатого торговца. Она уехала с ним, потому что поняла, что с полицейским ей не светит зажиточная и спокойная жизнь.

– Но ребенок?!

– Я искал Фианну. Возможностей у меня тогда было немного. Мать Фианны спустя несколько месяцев сообщила, что Фианна родила дочь. Сопоставив некоторые факты, я пришел к выводу, что отцом ребенка все же был я, – деликатно объяснил Рейн. – Но что факты! Я понял, что стал отцом. Попробую объяснить... В ночь, когда родилась та девочка, я проснулся от странного чувства. Как будто где-то далеко вспыхнула новая звезда и обожгла меня жаром. Ты знаешь, занятие магией развивает восприимчивость к тонким материям, в магах силен голос крови, поэтому я не могу отмахиваться от тех ощущений.

Я кивнула. Да, и это мне знакомо. Мой собственный голос крови твердил – мои родители живы. Если бы я чувствовала, что они мертвы, мне было бы легче простить их и любить безусловно.

Рейн продолжил. Его голос был сух, словно он зачитывал показания.

– Многие отцы легко отказываются от своих детей. Я же не смог отказаться от ребенка, которого никогда не видел. Продолжал упорно идти по следу Фианны, чтобы найти и забрать свою дочь. Вряд ли мужчина, на которого меня променяли, был рад воспитывать чужого ребенка. Но я не нашел Фианну, она сгинула без следа. Спустя год ее мать перестала получать от нее письма. Фианна передавала их со случайными людьми, и я отследил, из каких мест их привозили. Но в тех городах никто не слышал ни о Фианне, ни о ее спутнике, ни о ребенке. Все ниточки оказались оборваны. Но я не теряю надежды увидеться с моей дочерью. Сейчас ей десять – совсем взрослая барышня. Надеюсь, она живет в богатом доме и счастлива. Но вдруг она прозябает среди нищих? В портовых трущобах Мерстада? Или в притонах Нианоры? Когда об этом думаю, меня раздирают гнев и желание действовать.

Он невесело усмехнулся.

– Вот моя история потерь, Эрла. Ты сказала, что я стремлюсь скорее вернуться в столицу. Это верно. Но не только из честолюбия. Мне нужно быть там, чтобы продолжить поиски. Здесь у меня связаны руки.

– Мне очень жаль, – сказала я тихо. – Я понимаю тебя, Рейн. Ты вынужден сидеть в нашей дыре, вместо того, чтобы искать дочь.

Рейн нетерпеливо помотал головой. Его рука, лежавшая на столе, сжалась в кулак.

– Эрла, позволь объяснить больше. Мне не нравится ваш город. Но я рад, что оказался здесь. По многим причинам. Да, я комиссар полиции и служу закону, но прекрасно знаю, как несправедлив он бывает. Я давно растерял юношескую романтику и сейчас просто стараюсь делать свою работу хорошо. Защищаю людей, в том числе и от закона. Он как слишком строгий и близорукий родитель, который всех вокруг видит виноватыми и щедро раздает наказания. Я стараюсь действовать разумно и терпим к людским ошибкам. Но если вижу, что ошибка может причинить вред другим – действую так, как должно, и не даю поблажки.

Рейн упрямо нахмурился, потянулся через стол и взял мои руки в свои.

– Эрла, воображаю, каким ты меня видела все это время. Честолюбивый, холодный полицейский, который манипулирует людьми, чтобы закрыть дело, так?

– Не совсем. Я знаю, что ты не подлец.

– Это хорошо, – он улыбнулся. – Тебя расстроило мое признание. Ты думала, что я не имею других обязательств, кроме как служебных, и не имею других привязанностей.

– Да, – нехотя призналась я. – Но я глубоко тебе сочувствую, Рейн. Ужасно пережить предательство, потерять ребенка и любимую женщину.

– Судьба Фианны меня не заботит, – сказал Рейн жестко. – От моей любви к ней ничего не осталось. Если любовь вообще была... Свою дочь я никогда не видел и даже не знаю, как ее зовут. В письмах мать называла ее «Мышка». Многие сочтут странным мое стремление вернуть ее.

– Я не считаю это странным. Ты должен продолжить поиски.

– Сейчас я уже не стремлюсь вернуться в столицу как можно скорее с галочкой об удачном завершении сложного дела. Потому что у меня появился новый якорь. Ты, Эрла. Я хочу помочь тебе не только потому, что тебя несправедливо обвинили. Хочу защитить тебя от преступника и от твоих собственных заблуждений. И хочу стать частью твоей жизни. Если, конечно, ты позволишь.

Я слушала затаив дыхание. Теперь Рейн говорил мягко, с ноткой грусти. Он просил позволения заботиться обо мне. Он назвал меня своим «якорем»!

Это не было любовным признанием, да и оно не было мне нужно – я не была к нему готова. Но все же его слова сильно меня поразили. Как и прочее, что он рассказал мне до этого. Рейн был гордым и скрытным человеком, и все же он обнажил передо мной душу.

Мои щеки залил жар, грудь теснило, в голове кружило от волнения. Ладони Рейна сжимали мои руки нежно, но твердо. Меня сильно волновало, как при этом Рейн смотрел на меня. Я опустила взгляд, стараясь скрыть смятение.

– Спасибо, – тихо сказала я.

Рейн вдруг отнял руки.

– Думаю, сейчас мне лучше уйти, – он поднялся, его лицо стало отстраненным и опустошенным. – День был сложный и длинный, ты устала. Тебе нужно отдохнуть и все обдумать. Пришлю патрульного, чтобы он ночью обходил улицу возле твоего дома – на всякий случай.

Я прерывисто вздохнула. Пусть Рейн старался быть тактичным и внимательным, но отпустить его я не могла! Довольно мы потеряли времени. Со своими чувствами я разберусь позднее.

Вскочила, вцепилась в его рукав и замотала головой.

– Нет! Пожалуйста, останься. Мне нужно многое тебе рассказать – прямо сейчас!

– Тогда говори, – произнес он властно и негромко. Но быстро улыбнулся, чтобы смягчить свой тон.

– Комиссар Расмус, мне нужно сделать два признания, – начала я торопливо. – Первое: донос о древоядице в моей оранжерее был частично правдив. Саженец действительно в моем доме, только принесла его не я. Мне его подбросили. Сейчас он в горшке на той полке, – я кивнула в направлении шкафа, но Рейн даже не повернулся.

– Ясно, – он кивнул. – Второе признание?

– Второе: твои подчиненные Роб и Боб – трусливые болваны. Они не обыскали библиотеку, как было велено. Испугались баек о призраке. Поэтому не выяснили, что это вовсе не байки и в библиотеке деда действительно обитает призрак. Я хочу тебя с ним познакомить. Вот. Теперь ты знаешь все.

Секунду-другую Рейн смотрел на меня ничего не выражающими глазами а потом... рассмеялся.

– Боже мой, Эрла, – сказал он, утирая глаза. – Признаюсь, не такого я ожидал. Ты умеешь удивить. Что ж, показывай, знакомь и рассказывай. Будем разбираться.