33. Истерика или волшебные слова для чудовища

– Дмитрий –

Я даю им пять минут поговорить. Добавляю еще пять. Это максимум. Глаза болят от того, что пялюсь в одну точку – на ЕЕ окна, где ЕГО одиночная тень периодически мелькает. Пальцы немеют, сжимая со всей дури руль.

Бомбит меня не по–детски. Почему ОН еще там? Почему не вылетает пулей из подъезда, а вслед ему не летят его подарки? Все, Лена любимая, ты увидела Юлю и все решила за нас всех? Нет, ты не можешь так поступить с нами. Не выйдет, красавица. Это неправильное решение. Не Юля, а ты моя. А свое я не отдам ни Венику, ни кому другому. И терплю я все это только потому, что вижу его в окне одного, а не с тобой в обнимку. Поэтому могу простить его присутствие у тебя. Пока еще могу.

Глухо рычу. Руки чешутся набить морду этому предмету домашней утвари, но там Маришка. Не хочу ее напугать, а потому сижу в своей тачке и жду.

Жду. Жду…

Тень в окне исчезает, а меня рвет на куски от ревности.

Девятая минута заканчивается, я на низком старте.

Мой порыв идти в атаку прерывает звонок. Олег.

Палец зависает над красной кнопкой сброса. А вдруг дома что?

– Слушаю.

– Это я тебя слушаю, брат. Что случилось?

– У Ники своей спроси, – срывается грубо с языка. Да, я на невестку зол, потому что уверен, что не без ее участия влезла в нашу с Леной гармонию бывшая. 

– Димыч, ты хоть не начинай, а? – заводится Олег. – Алиска заперлась в комнате, жена ревет, мать на успокоительном, к тебе отправляет. Я ничего не понимаю! Уехал, все было лучше не придумаешь, приезжаю – тут не пойми что.

– Юля беременна.

– Ох, ниче се, – Олег держит паузу, переваривает. – А твои что? – осторожно.

– А мои уехали.

– Бросили тебя?

– А вот это я сейчас пытаюсь выяснить.

– Ты у нее, у Елены?

– Почти.

– Что значит "почти"?

– Да вот, сижу под окнами, жду, когда аудиенция с бывшим женишком закончится, и пойду задавать вопросы.

– Мне приехать? Помочь с женишком?

– Не, брат, я сам. Ты лучше за семьей присмотри.

– Окей. Если что – я на связи. И ты это, Димыч... Ты там поаккуратнее. Дров не наломай.

– Ну что ты. Я даже мух не обижаю. Все давай, не трать мое время.

Отбиваю звонок. За время разговора с Олегом тень в окне то появляется, то исчезает и когда снова это происходит, я срываюсь.

Вылетаю из машины и мчусь к подъезду, кипя от ревности. Домофона нет, на двери стоит кодовый замок, комбинацию которого я не знаю! Не подумал об этом заранее, а время идет! 

Дергаю дверь, не поддается. Черт! Черт! Черт! Бью кулаком о металл, раз, другой, третий. Костяшки опаляет резкой болью, что ещё больше усиливает бешенство.

Звоню Лене, не абонент. Встряхивая рукой с отбитыми костяшками, нарезаю круги у подъезда. Хоть бы кто из собачников вышел, что ли, но как назло никого.

Спустя еще несколько минут, о чудо, кто–то открывает эту чертову дверь изнутри, и я вламываюсь внутрь, практически бьюсь грудью об Веника.

– Скробот! – фамилия противно скрипит на зубах.

В полумраке подъездного тамбура я вижу сведенные к переносице брови и опущенные плечи. Отвергли все же тебя, да, Веник?

– А–а, чудовище, – усмехается безразлично, узнав меня. – А я сомневался, что она выберет тебя. 

Мы стоим в темноте узкого тамбура одни. Отличная позиция вмазать Скороботу по самое небалуйся. За то, что появляется на моем пути, когда у меня и так все висит на волоске. За то, что покушается на мое! 

Громко дышу, стоя напротив соперника. Сжимаю и разжимаю кулаки, вот–вот пружину сорвет и...

– Иди, – произносит этот упырь медленно, словно нехотя. – Ждет она тебя. – И с нотками зависти добавляет: – Любит.

И распахивает дверь на лестницу шире, пропуская меня внутрь. А видок у него еще более плачевный, чем показалось изначально. 

Не знаю, что меня больше радует – его ничтожный вид или слова, что она меня любит и ждет. Бить ему морду желание отпадает. Молча прохожу мимо него.

– Эй, – окликает в спину, – как там тебя, Дмитрий?

Оборачиваюсь. На Веника свет лестничного пролета не падает, а потому он как привидение в темноте – один сутулый силуэт угадывается.

– Береги их.

По лестнице поднимаюсь, не замечая ступенек и пролетов. На площадке стоит симпатичная композиция – подарки Веника: коробка с кукольным домом, вино, цветы сверху.

В груди патокой разливается эгоистичное удовлетворение. Мои девочки, умнички, выкинули все, чтобы глаза не мозолило. А я куда с пустыми руками? Где мои пакеты с вкусняшками? Снова спускаюсь к машине, предварительно подперев подъездную дверь так кстати лежащим рядом камнем.

На телефон приходит оповещение. Лена в сети! Включила–таки мобильник. Звонит!

Нет, дорогая, по телефону мы разговаривать не будем, исключительно глаза в глаза! Сбрасываю.

Забираю с собой вкусняшки. На заднем сиденье осталась сумка с вещами Маринки. Забрать? Нет, оставлю ее на всякий случай. Повод, если что…

Поднимаюсь.

Рука замирает над звонком. Стучу тихо. Прислушиваюсь. Опять стучу.

Лена открывает. Глаза большие из темноты коридора влагой сверкают, губу нижнюю закусила. Молча отступает, пропуская меня в квартиру. Иду с пакетами сразу на кухню, ставлю их на стол, разворачиваюсь к Лене.

Ресницы мокрые, в синеве – боль. И сама вся такая нежная, беззащитная, растерянная. Все обвинительные вопросы и оправдательные ответы растворяются в воздухе, остается одно лишь желание – стереть эту боль, заполнить снова светом, собой.

Шаг. И сгребаю свою блондинку в охапку, вжимаю в себя и дышу ею, дышу, надышаться не могу. Мне срочно нужно пополнить запасы легких ее ароматом, потому что на ее запах покушался другой, чужой. Лена обнимает меня в ответ и это так… головокружительно хорошо...

– Как дочка? – голос подводит, хрипит.

– Спит.

Лена сбивчиво дышит мне в шею. Тепло, влажно. Губы касаются кожи. Еще, еще, заставляя разгоняться кровь по венам. Медленно прокладывают дорожку из мелких поцелуев к моим губам. Да, девочка моя, так! Никого нет между нами и не будет!

Наши губы находят друг друга. Мы, безумные, кусаем друг друга. Это не поцелуй. Это истерика. Наша обоюдная. И усмирить ее можно только одним способом, и он нам сейчас жизненно необходим…

Запускаю руки ей под платье, задираю его, сжимаю ягодицы. Отрываю ее от пола, вжимая в себя. Она обхватывает меня бедрами. Невесомая, воздушная.

Запускает руки мне в волосы, сжимает затылок, чтобы углубить поцелуй.

Шаг к двери – прикрываю ее плотно. Шаг к столу, сдвигаю пакеты на другую сторону, усаживаю свою женщину на столешницу.

Моя! Слышишь! Каждым изгибом, каждым стоном мне в губы. Моя! И я твой! Чувствуешь? Весь, без остатка.

Да… Так!

…

Мягко целую Елену в опухшие губы. Прижимаюсь лбом к ее лбу. Восстанавливаем дыхание. Чувствую себя плюшевым мишкой – теплый, уютный, улыбчивый. И легкий. Такой, что парить хочется в небеса вместе с моей красавицей в объятиях.

Лена закрывает глаза. Вдох. И на выдохе:

– Дима, тебе пора.

Что?!

Улыбка сползает, возвращая меня землю. Долетался.

Смотрю на нее в упор и нихрена не верю, что она действительно хочет моего ухода. Говорит не то, что думает! 

– Не уйду!

Нехотя отлипаю, заправляю рубашку в брюки, щелкаю пряжкой. Не свожу взгляда с лица любимой. Она не смотрит. Аккуратно сползает со стола, поправляет платье.

– Так будет лучше, –  неуверенно.

– Кому будет лучше? – рычу, поставив руки по бокам от нее, нависая над ней. Ловлю взгляд. – Ну? Кому?

– Ребенку… – шепчет.

– Ле–на! Какому ребенку? Сказать можно что угодно, справку липовую сунуть тоже. Я ей не верю. Слышишь, не верю! Не первый день ее знаю, а ты увидела ее второй раз в жизни и…

– А если все правда? – перебивает. – Ты же не сможешь, Дим! Будешь смотреть в глаза моей дочери, а думать о своем малыше. Это пока его не видно, а потом он родится, маленький, беззащитный. Твой… Я не хочу… Я не смогу делить тебя с кем–то…

А глаза – озера бездонные и рычать на них совсем не хочется, потому набираю воздуха в легкие и уже спокойно:

– Поэтому сбежала? – зажимаю переносицу пальцами, устало прикрываю глаза. – Не стала бороться за свое чудовище?

– Дима, нет! – взмахивает ресницами. – Я не сбежала! Я не хотела, чтобы ты выбирал! – и тихо добавила: – Я тебя отпустила...

– Я тебя не отпустил! – все–таки рявкаю.

И обнимаю Лену. Крепко–крепко. Не брыкается, не отталкивает, но и не обнимает в ответ.

Касаюсь губами нежную кожу виска:

– Почему ты все решила за нас, родная моя? Я ТЕБЯ люблю, и Марину. ВЫ – моя семья. – Голос дергается, местами срывается на шепот, но говорю душой, искренне. – Другой нет и не будет. А там… там нет ничего. Пусто вот здесь, – прикладываю ее ладонь к своей груди. Гладит. – Я же ВАШЕ чудовище. Я умру без вас.

– Нет, – закрывает ладошкой мне рот, в глазах ужас, – не говори так, не зови смерть! Я люблю тебя! И ты прав, ты НАШЕ чудовище!

Дыша друг другом, стоим прижавшись тесно–тесно. Даю ей минуту времени понять и принять, что дальше – только вместе. При любых раскладах.  

– Лена, я знаю, будет трудно. Если подтвердится беременность и отцовство, я буду помогать ребенку, но для его матери чувств у меня нет.

Смотрит на меня в упор, в глазах правду ищет. Она там! Видишь?

Ладошкой ведет по щеке.

Перехватываю ее руку своей, целую подрагивающие пальчики.

– Что это? Ты ударил Веню? – любимая с беспокойством на лице рассматривает разбитую кисть.

– А? Нет, это я код у двери выпытывал.

– Глупый, – тихо смеется. Тянется к шкафчику, ищет перекись и ватным диском промакивает раны.

Щиплет.

– Лена... ты мне веришь?

– Верю, – сердцем.

Отстраняюсь, в глаза синие–синие заглядываю.

– Готова ли ты, моя Елена Прекрасная, пойти со мной через все трудности и препятствия?

Сияет лучезарной улыбкой! Обвивает руками мою шею, встает на носочки и говорит в самое ухо шепотом, словно кто–то может подслушать нас:

– Дима! Я с тобой и за тобой хоть на край света пойду!

Пружина во мне лопается.

– Ну вот, – посмеиваюсь с облегчением, целую коротко в губы, – а то "отпустила, отпустила".

– Прости…, – кожей на шее чувствую, как улыбается, – я испугалась…

– На первый раз прощаю. Но больших никаких побегов! А вообще, – замечаю ворчливо, – могла бы и меня с собой прихватить, думаешь, мне хотелось там оставаться? Я, может, поболее тебя испугался.

Она хмыкает, я за ней, срываемся на тихий смех. Потом еще долго стоим в обнимку, обмениваемся нежностями и поцелуями, пока глаза не начинают закрываться, а язык заплетаться. Шутка ли – мы не спали прошлую ночь, а потом столько всего произошло за день, что силы кончились.

– Пойдем, – Лена тянет меня за руку из кухни. – Я тебе постелю на мамином диване.

– Мне? А ты?

– А я к дочке.

К дочке? Посмотрим.

Мы идем в другую комнату. Пока я раскладываю диван, Лена проверяет Марину и переодевается в черные шелковые сорочку и халатик. Красивая.

– Спит.

Вместе застилаем диван. Сбрасываю брюки и рубашку.

– Места на двоих хватит, – окидываю ложе взглядом и взмахом руки приглашаю даму.

Хихикает: 

– Боюсь, утром нам придется многое объяснять Маришке.

Развязываю поясок халата, скидываю его на пол. Утягиваю девушку за собой на диван. Рядышком лежим, тесно прижавшись, будто места совсем мало.

– Значит, будем объяснять.

– Да? – смеется тихо. –  Тогда у тебя есть время до утра подобрать правильные слова. Иначе получишь ежиков в кровать.

– Это еще почему? У вас тоже есть ежики? – свешиваюсь с дивана, ищу на полу колючую живность.

– Нет, но Маришка обещала завести. Для Веника.

– Какая хорошая у нас девочка, – возвращаюсь в исходное положение. – Для Веника я бы Камаз ежиков самолично привез. Кстати, что он тут делал?

При упоминании Веника в груди ничего не колышется. То ли так устал, что его имя для меня пустой звук, то ли уверен, что он для моей семьи ничего не значит. А может, и все вместе.

– Замуж звал.

– Ах, он злодей! – шутливо рыкаю. – Вот не зря у меня кулаки чесались. Женщину мою хотел отобрать!

– Ты его точно не тронул?

– Ему повезло. Он сказал волшебные слова.

– Какие?

– Что ты меня любишь.

– Надо же, – тихо смеется любимая. – Стоит правильно применить заклинание, и оно может сохранить чью–то жизнь и здоровье.

– Да–да. Поэтому советую чаще практиковать, чтобы словечки какие не забылись…

Прижавшись друг к другу тесно-тесно, мы засыпаем спокойным, счастливым сном.