Глава 28

Алиса.

Авалиани и Месхи непринужденно беседуют на грузинском. Кононец нетерпеливо ерзает и сверлит мужчин взглядом, а через минуту вторгается в разговор:

— Майор, мы по-прежнему ждём записи из журнала комнаты связи.

Авалиани отмахивается от него, как от назойливой мухи, процедив сквозь зубы:

— А ты дотошный, майор! Потерпи, я старого друга два года не видел.

— Не вы ли говорили, что у нас час? И ещё…

— Слушаю, майор. — Прищуривается Зураб. Вид у него такой, будто он видит нас впервые.

— Достаньте из архива данные о командном составе военной базы в 1999 году. Мы хотим допросить всех.

— Боюсь, что этих сведений у меня нет. — Вздыхает Зураб, сложив пальцы в замок. — Они остались в архивах Министерства обороны России. К тому же база была выведена со всем воинским составом, инвентарем и прочим.

Кононец глубоко вздыхает, словно собираясь что-то сказать, и… сдувается. Замолкает, тоскливо опустив глаза в пол.

— Да бросьте вы! — приходит на выручку Мирослав. — Большинство военных были грузинами, так? Сомневаюсь, что они присоединились к эшелонам, следующим в Россию. Неужели, вам нужны какие-то бумажки, чтобы вспомнить сослуживцев?

Кажется, если я встану между Боголюбовым и Авалиани, меня ударит током. Ожидание ответа походит на тяжелую, дождевую тучу. Я не знаю, о чем молчат трое приятелей… И почему нельзя допросить других членов командования? Выходит, их местонахождение скрывают.

— Список командования ищите в Министерстве обороны России. — Выдавливает Авалиани. — Меня удивляет, почему вы не обеспокоились этим заранее? Дома? Данные в открытом доступе. Скажу лишь — мы, со своей стороны, сделали все, что могли.

Я с неприкрытым удовлетворением замечаю, как на шее Авалиани нервно бьется жилка. Майор позвал этих двоих, зная, что они будут держать язык за зубами! Следствие едва возобновилось, мы в самом начале пути… успокаиваю себя, пытаясь скрыть дрожь в руках.

— Пойдём в архив, Заур. — Покряхтывая, Авалиани поднимается с кресла.

— Не волнуйся, майор, найдём мы твои документы! — Месхи хлопает Артёма Дмитриевича по плечу левой рукой и бодро следует за Авалиани.

Кононец благодарно кивает и равнодушно захлопывает блокнот с записями. Подполковник Алашвили неотрывно следит за сослуживцами и когда те отходят на достаточное расстояние, торопливо поднимается с места и садится рядом со мной.

— Вы родственник лейтенанта Легенда? — шепчет он.

— Да. Это мой папа. Я никогда не видела его…

— Вы так похож. Я сразу понимать по цвету глаз и…

— Чего вы хотите? — майор Кононец не разделяет ностальгии.

— Не верьте Месхи. Сержант — брат его жены. Жены Заура Месхи. Он никогда не говорить правду. — Подполковник нервно снимает очки и протирает стёкла краем рубашки. Его лоб расчерчивает грозная, напряженная складка. Что здесь происходит, черт возьми?

— Зачем вы это говорите? — осторожно спрашиваю я.

— Я потерять сына. Его убили. Жалко терять близких. Я хотеть помочь.

— Как зовут сержанта и где он служит? — произносит Кононец, гипнотизируя дверь.

— Его зовут Резо Лагидзе и он возглавлять военную базу в Гудаури. Но они не сказать вам об этом… — подполковник бросает небрежный взгляд на стол Авалиани и возвращается на место.

Кононец делает запись в блокноте и прячет его в момент, когда за дверью слышатся голоса. Меня охватывают страх и первобытное чувство опасности. По спине струится липкий пот, а глухие удары сердца заглушают приближающиеся шаги. Интуиция нашептывает, что нам нужно убираться из Вазиани. И как можно скорее!

— Держи, майор! — Авалиани протягивает Кононец ксерокопию и плюхается в кресло. Под его тяжестью оно протяжно скрипит.

— Спасибо, Зураб. — Отвечает Кононец и раскладывает перед офицерами бумаги. — Поставьте подпись под показаниями. Алашвили и Месхи молча расписываются. — У меня остался один вопрос.

— Дерзай, майор. — Развалившись в кресле, говорит Авалиани. Он демонстративно подносит руку к лицу и всматривается в циферблат стареньких часов. — Темнеет скоро. Не хочу задерживать…

— Последний вопрос, майор. Назовите фамилию сержанта, который объявил тревогу. И место его службы.

«Они не скажут правду… не скажут…» — подтачивают бурлящую во мне тревогу слова подполковника Алашвили.

— Нет проблем. Его звали Вано Гогуа и он недавно скончался от тяжелой болезни.

— Спасибо, уважаемые коллеги. — Кононец медленно поднимается с места, прижимая документы к груди, как ребёнка. — Мы не хотим злоупотреблять гостеприимством и, пожалуй, поедем к следующему пункту маршрута. — На последних словах голос майора ломается и в нем появляются умоляющие нотки.

«Ай, молодца, Артём Дмитриевич! Развитая интуиция здесь не только у меня!»

— Не годится, майор. — Обрывает Авалиани. — Ты отпустил автобус до утра.

Кононец молчит, покорно сдувшись перед бешеной энергетикой Авалиани…

***

Богдан.

«— Алексеич, сюда струю давай! Сюда сказал! Взорвется к чертовой матери корыто!» — вздрагиваю от чужих голосов, звучащих будто сквозь вату.

В ноздри забивается дым, тело сковывает холодом и болью.

— Вы меня слышите?

Из груди вместо слов вырывается беспомощный хрип. Сильные руки вытягивают меня и куда-то несут. Мне давят на пульсирующие сосуды, насильно открывают веки, светят в глаза фонариком… Повсюду крики, шорохи, короткие отрывистые команды:

«Открытый перелом левого предплечья…»

«Большая кровопотеря…»

«Перелом рёбер, позвоночника, правого бедра…»

«Аппарат для интубации, срочно!»

«Не довезем парня…»

«Второй водитель мёртв. Константиныч, фиксируй время смерти…»

С трудом разлепляю веки, чтобы взглянуть на оранжевые всполохи пламени, мелькающие в ночи, прислушиваюсь к звукам слов и шипению аппаратов, вдыхаю задымлённый гарью воздух. Я готов терпеть разрывающую внутренности боль, только бы не потерять контроль над телом, не упасть в чёрную бездну бессознательности…

Мокрая одежда противно липнет к коже, от холода тело сотрясает крупная дрожь. Привычным жестом хочу поднять руку, чтобы смахнуть стекающую по лицу кровь, но конечность продолжает неподвижно лежать.

Проваливаюсь в вязкое небытие, с ужасом осознавая, что тело не слушается меня…

Яркий свет вспыхивает так неожиданно, что я зажмуриваюсь от острой рези. Откуда здесь столько искусственного, ослепляющего света? Из-за выступивших слез картинка над головой кажется размытой. Похоже, я в больничной палате.

— Рома, ну как я утаю это от Богдаши? — голос мамы слышится совсем рядом. Набираю в легкие побольше воздуха, но вместо ответа натужно сглатываю — боль словно лезвием пронзает горло.

— Зоя, а зачем Богдану знать, что его некогда любимая невеста — циничная дрянь? Они расстались, слова богу… Надеюсь, она не станет гадить этой девочке… как ее? — «Ничего себе, и отец здесь!»

— Алиса ее зовут. — Протягивает мама. — А я уверена, что будет, Ром. Аллочка как увидела картины, развешанные по стенам СТО, начала их фотографировать, что-то выспрашивать у Ларисы Васильевны… Она девчонку еле в чувства привела, представляешь? Говорит, Богдан, мол в аварию попал, лежит в реанимации, не дышит, о чем ты думаешь? — мама замолкает, а затем громко всхлипывает. — Алла не ушла, пока не выяснила все про эту аферу. Богдаша же помочь хотел… — мама сморкается и тихонько охает.

— Да-а… Ну, дела. А Лариса тоже хороша, неужели не могла выгнать эту девицу взашей! — цедит отец сквозь зубы. Боковым зрением вижу его размытый силуэт, темнеющий на фоне белой стены. — Зоя, ты из-за этого расстроилась? Да ладно тебе…

— Нет. — Всхлипывает мама.

Я слышу шаги отца, звук льющейся из крана воды.

— Выпей-ка, успокойся. Нам парня вылечить нужно, на ноги поднять!

— Ром, я не могу поверить, что мать может пожелать такое! — голос мамы дрожит, как натянутая тетива. — У меня в голове не укладывается. — Мама шумно глотает и со стуком опускает стакан на тумбочку. — Римма сыпала проклятиями, злорадствовала… Рома, они радовались, понимаешь? Радовались, как она выразилась, справедливому возмездию над обидчиком их дочери.

Я не могу больше молчать и просто слушать. Часто моргаю, адаптируясь к свету, и хриплю изо всех сил, превозмогая боль:

— Ма-ма…

— Богдаша… Богдан, сыночек! Рома, вызови срочно врача! — мама отбрасывает стул и припадает ко мне. Цепляю мимолетный взгляд отца — сочувствующий, перепуганный. Он выбегает из палаты, громко хлопнув дверью.

— Мама… Что со мной…

— Сыночек, Богдаша мой. — Горячие слёзы опаляют кожу на груди. Мама гладит мою голову, щёки, плечи. Поднимаю руки в ответном объятии, только сейчас замечая торчащие из локтя спицы.

— Черт…

— Богдан, ты помнишь что-нибудь, сынок?

— Я торопился к Алисе. — Слова напоминают глухое бульканье. — Мама, почему так сильно болит горло?

— Тебя сегодня сняли с аппарата ИВЛ, сынок.

— Сегодня? Сколько я так пролежал? — облегченно вздыхаю, пошевеливая пальцами ног. Правое бедро заковано в гипс.

— Два дня. Сынок, может нужно позвонить Алисе? Давай я свяжусь с Мирославчиком… Твой телефон сгорел, Богдан. И Бэн сгорел дотла. — Добавляет чуть слышно.

— Даже не думай, мам. Для Алисы очень важна экспедиция, не стоит ее срывать. Она узнает все, когда вернётся. — Делаю вид, что пропустил ее слова про Бэна мимо ушей.

— Хорошо, сыночек. И ты ничего не скажешь…

— Мам, я слышал про Аллу. И про Римму Сергеевну. Я не хочу больше ничего знать о них. Никогда. Ты понимаешь меня? (3303c)

— Хорошо, родной.

— Богдан Романович, с возвращением! — в дверном проеме палаты появляются отец и мужчина в белом халате, по всей видимости, мой лечащий врач.

Спасибо за ваши звёздочки и комментарии! Они вдохновляют автора писать быстрее! Как вам новая обложка?