Глава 30

Алиса.

Голова кружится от разрежённого горного воздуха. Я чувствую себя песчинкой, выброшенной на берег волнами океана, или маленькой движущейся точкой. Природа пугает необъятностью: небо давит к земле, словно невидимое покрывало из серых дождевых облаков, а под ногами хрустит гравий, выстилающий узкую, ускользающую в бесконечность тропинку…

— Мерзавцы… Продажные твари… Подонки… — выплевываю слова вместе с рыданиями. А я ведь втайне надеялась, что папа жив… Глупо и по-детски, не спорю. Я успокаивала себя верой в придуманную легенду, где отца тяжело ранили, или у него отшибло память…

В одночасье, слова преступника на записи лишили надежды. Меня будто окунули в ледяной колодец отвратительной, горькой… правды. Все они погибли… И, какова бы ни была правда, придётся ее принять.

Бреду все дальше и изредка оборачиваюсь на белеющие среди гор строения военной базы.

— Помоги мне, папочка… Помоги найти хоть какую-то зацепку… Хочу наказать этих мерзавцев. — Бубню под нос и остервенело пинаю валуны, покрытые грязным, подтаявшим снегом.

Солнце низко висит, прячась среди острых горных вершин. Я присаживаюсь на большой гладкий валун, чтобы немного передохнуть. От энергичной ходьбы становится жарко. Разматываю длинный шарф и облегченно вздыхаю.

Мне нравится наблюдать за плывущими облаками и журчащей в низине рекой, слышать шелест листьев и шорохи невидимых глазу животных, снующих между камней.

Птицы летают с ветки на ветку, перекликаются, поочередно кричат, создавая живые, чарующие звуки. Что-то грохочет, шелестит, свистит, сплетаясь в единую, ласкающую слух, симфонию природы. Я расслабляюсь. Растворяюсь в жизненном спокойствии, становлюсь частью этих звуков, похожих на аккорды.

С каждой минутой порхающие над головой звуки становятся громче. Жмурюсь на солнце, отмахнувшись от странного ощущения: у меня слишком заложены уши и кружится голова! Птицы замолкают и тревожно вспархивают с ветвей, лесные шорохи прекращаются, отступают перед надвигающейся звуковой мощью… До конца не доверяя своим чувствам, я опускаю ладони на землю: она содрогается.

— Мамочка… — вскакиваю с валуна и озираюсь по сторонам в поисках источника звука: мне кажется что где-то совсем близко несётся табун.

Поднимаю голову и застываю от страха: с верхушек холма валятся ледяные камни. Они сливаются в огромные снежки и летят прямо на меня… Делаю рывок и бросаюсь к холму, ища укрытия. Глаза застилает белая пелена несущейся лавины. Легкие обжигает ледяной воздух, головокружение сбивает с ног. Раздирая пальцы в кровь, я на ощупь ищу пещеру или расщелину в скале.

Земля уплывает из-под ног, тело сотрясает от мощи приближающейся неуправляемой стихии. Обессилев, я прижимаюсь к неровной каменной поверхности скалы и… падаю внутрь.

— Боже мой… — хриплю, зажмурившись от страха. Земля трясётся подо мной, как при извержении вулкана. Кажется, что невысокий хребет сложится пополам. — Мамочки…

Я медленно поднимаюсь и шарю руками в темноте. Какой же Боголюбов умничка, что заставил взять рюкзак! Аккуратно сняв его с плеч, нащупываю в боковом кармане фонарик.

Тонкий желтый лучик скользит вверх по коричнево-красным стенам просторной пещеры. Края грота неплотно смыкаются, образуя похожее на колодец отверстие, в котором виднеется кусочек неба. Черт, я жива! Снаружи слышится грохот, хлопья снега плюются через верхнее «окно», вновь пробуждая во мне на секунду уснувший страх…

Направляю фонарик на вход — он доверху завален снегом… Мне не выбраться. Во всяком случае сегодня.

— Успокойся, Алиса. — Говорю себе, а слова эхом разносятся по пустому пространству. Размером пещера с трёхкомнатную квартиру и, по всей видимости, мне предстоит провести здесь ночь.

Рюкзак укомплектован полностью: зажигалка, кружка, складной нож, тонкий, сложенный в вакуумный пакет, спальный мешок. Среди вещей нахожу влажные салфетки и тампоны, припасённые для меня Миром, лепешку и банку сгущённого молока. Спускаю рюкзак на землю и прохаживаюсь по временному пристанищу уже смелее: в дальнем углу темнеет кустарник, придавленный камнями, под ногами скрипят сухая трава и мох.

Складываю находки в центре грота и разжигаю огонь. Мох потрескивает и сгорает за пять минут. «Комната» наполняется тёплом и светом. Подсвечивая фонариком, я отрезаю от кустарника ветки и подбрасываю в костёр. Дым улетает вверх, оставляя воздух в пещере свежим.

Шум и землетрясение сменяются звенящей тишиной. Я слышу крики хищных птиц и завывание ветра, изредка доносящиеся через «окно».

— Ау… Ау… — мой жалкий писк не услышат даже за стеной.

Беспокойство забирается в грудь, больно царапая: а как меня найдут? И станут ли искать?

— Я выберусь! Выберусь сама, если не станут… — произношу громко и уверенно направляюсь к выходу. Собираю в кружку снег из массивного сугроба и растапливаю его над огнём. Чайные пакетики в рюкзаке оказываются кстати. Я согреваю чашку над костром, открываю ножом сгущёнку и макаю в неё кусочки лаваша.

«Умничка, Мир! Поцелую, если выберусь! Что значит — если? Когда выберусь!» — поправляю себя мысленно.

После незатейливого ужина я мою чашку и руки растопленным снегом. Хлипкого кустарника мне хватит, чтобы поддерживать огонь до утра. А что делать потом?

Справа от входа пещера сужается, образуя своеобразный коридор. Освещая путь, осторожно ступаю по укрытой мхом земле в поисках того, что может гореть.

Лучик хаотично скользит по стенам коридора и внезапно натыкается на темный предмет в дальнем углу. Скорее всего, это кусок вулканической породы или валун, похожий на набитую пухом подушку. Подхожу ближе, чтобы убедиться в догадке и… замираю с открытым ртом: передо мной старый, сплошь усыпанный пылью рюкзак.

От волнения сердце больно ударяет ребра. Я тупо разглядываю предмет, не решаясь прикоснуться к нему, боясь допустить мысль, что находка связана с папой… На вид рюкзаку очень много лет: фурнитура и ткань старомодные. Осторожно открываю заржавевшую застёжку и поднимаю клапан вверх.

«Виолетта Оленина» — читаю расплывшиеся, нацарапанные ручкой слова на изнанке клапана…