Глава 32

Алиса.

Просыпаюсь от холода. Тело сотрясает крупная дрожь, руки и ноги невыносимо болят. Я расстёгиваю спальный мешок и с трудом поднимаюсь. Энергично тру одеревенелые пальцы, но они не сгибаются. Черт, как же холодно! Пожалуй, умереть от замерзания не самый плохой вариант…

В костре догорает огонь, а ветер, забирающийся через «окно», выдувает остатки тепла. В свете утренних лучей, проникающих в пещеру, танцуют снежинки. Зима кружит белой вьюгой, заметает верхушки склонов, елей и мои следы… Теперь меня не найдут даже с собаками.

— Я не смирюсь, черт бы тебя побрал. — Цежу сквозь зубы и бодро подбрасываю в костёр мох. За ним в расход идут последние ветки с кустарника.

Умываюсь и мою руки растопленным снегом, для всего остального использую влажные салфетки. Из плоских камней сооружаю своеобразный мангал. Пока в кружке греется вода для чая, я доедаю лаваш. Стратегический запас, состоящий из початой банки сгущенки, не трогаю.

Внутри растекается странное чувство. Вера, возбуждение, злость, решимость? Оно щекочет грудь, гонит по венам кровь, оживляет замёрзшие пальцы. Это чувство, которое теплилось в груди Виолетты Олениной до самой смерти и имя ему надежда.

Тепло металлической кружки мягко согревает мои ладони, а в «окно» ободряюще льются лучи утреннего света. Я ещё столько не успела сделать в жизни… Сказать, почувствовать, простить, понять, любить… Не успела сшить прочными нитями факты из прошлого и настоящего.

Я поднимаю голову кверху, всматриваясь в кусочек зимнего неба. Тишину нарушают крики хищных птиц, дребезжание замёрзших древесных крон и странный, ни на что не похожий звук. Он приближается, нарастает, гудит где-то совсем рядом. В пещеру врывается резкий поток морозного воздуха, а в «окне» мелькает винт военного вертолета.

— Господи! — я бросаю чашку на землю и хватаю фонарик. — Э-э-эй! Я зде-е-е-е-сь! — кричу что есть мочи, хаотично водя лучом по краям «окна».

Черт, у фонарика слишком слабый луч… Шум лопастей удаляется.

— Нет, нет, пожалуйста, вернись… — грудь заполняется горечью и невыразимой тревогой. — Я здесь! — ору охрипшим голосом и прыгаю, размахивая руками.

Онемевшими пальцами я вытряхиваю содержимое рюкзака и становлюсь прямо под отверстием в скале. Только бы вертолёт вернулся… Лучик фонарика — слишком незаметный знак, а вот костёр…

Я молюсь про себя невидимому богу и сжимаю в руке зажигалку. Как только звук вертолета нарастает, я поджигаю рюкзак и машу им что есть силы. Огонь вспыхивает и пожирает ткань за несколько секунд. Черт… Все бессмысленно.

Я падаю на колени от бессилия и разочарования и горько плачу, провожая взглядом летящую в небе надежду на спасение. От слез картинка сливается в большое размытое пятно, и я не сразу замечаю, как пещера озаряется лучом прожектора.

Нарастают звуки лопастей и голоса из рации… Все словно в тумане. В окно падает толстая верёвка, по которой спускается… Глеб Пахомов.

— Нашёлся наш отважный Лисёнок! — гремит он, сотрясая стены пещеры басом.

А я не могу пошевелиться. Так и сижу на коленях — распластанная, зареванная, слабая девчонка, возомнившая себя опытной путешественницей.

— Держись крепче, Алиса. — Бормочет Глеб, пристёгивая меня к себе металлическими фиксаторами.

Я спасена. Крепко сжимаю лямки рюкзака Виолетты и взмываю ввысь, навстречу буйному ветру, жизни и новому дню…

****

Щеки пылают от стыда и вины за собственные беспечность и глупость. Всю ночь меня искали бригада с собаками и спасатели с воздуха. Вертолёт снижает скорость и кружит над плацем военной базы. Меня ждут. Издали замечаю движущиеся по площадке фигуры товарищей. Кто-то расхаживает взад-вперёд, молитвенно сложа руки на груди, кто-то нервно курит… Че-е-е-рт, как же мне стыдно.

Вертолёт неуклюже плюхается на землю. Пахомов выходит первым и подаёт мне руку. Виновато опустив голову в пол, я спускаюсь на землю. В шум вращающихся лопастей врываются победоносные крики Боголюбова и Кононец. Они наперегонки бегут навстречу, и через секунду я оказываюсь в таких крепких объятиях, от которых хрустят кости…

— Лисёнок… Лисёнок… Боже, я в жизни столько не молился. — Порывисто шепчет Мир, целуя меня в лоб и макушку. — Как же мы волновались, Лиси, мы чуть с ума не сошли! Как же так? Ей-богу, вернёмся домой, я приму крещение!

— Алиса, Алисонька. — Кононец пытается сдержать порыв, но все-таки крепко обнимает меня, слегка подвинув Боголюбова. — Где же ты укрылась? Мы думали, все…

— Мне есть что рассказать, Артём Дмитриевич. — Отвечаю севшим голосом.

От опытного взгляда Мирослава не скрывается дрожь в моих одеревенелых пальцах и подбородке.

— Она переохладилась, товарищ майор. Срочно нужна горячая ванна или душ и сухая одежда. — Важно командует он Артёму Дмитриевичу. Майор согласно кивает и шагает в сторону постовых. — Лиси, ты можешь идти? — а этот вопрос Мир адресует мне.

— Да. — Бормочу чуть слышно. Мирослав окидывает меня взглядом, полным сомнения, подхватывает на руки и уверенно несёт к баракам. — Я сама, Мир. Сама…

— Лежи тихо, Лисёнка. Находилась уже сама.