Глава 33
Алиса.
Снег заметает плац, скрывая людские следы и длинные, прямые полоски, оставленные полозьями вертолета. Утренняя суета успокаивается к обеду.
Круглые поленья потрескивают в камине из красного кирпича офицерской столовой. Резо Лагидзе пустил нас в святую святых военной базы, самолично протопив ее до комфортного состояния.
— Алиса, ты уверена, что нужно звать всех? — Кононец читает ответ в моих глазах, но почему-то спрашивает ещё раз. Я молча киваю.
Резо подбрасывает дрова в камин, стараясь не вмешиваться в разговор, но отрывистые, резкие движения щипцов с головой выдают его волнение. Мир носится вокруг меня, как заботливая мамочка: подливает в чашку горячий чай, мерит температуру. От его врачебного осмотра и прослушивания лёгких фонендоскопом я вежливо отказалась, приведя доктора Боголюбова в состояние неописуемого разочарования.
Резо по рации приказывает постовым собрать и привести наших экспедиторов. Майор Кононец обиженно поглядывает на рюкзак Виолетты Олениной, который я не выпускаю из рук: как начальник группы, он рассчитывал ознакомиться с находкой первым.
В мерное шипение огня и потрескивание дров врываются звуки шагов и голоса моих товарищей. Пахомов ржёт в ответ на шутку Макса Петровского. Он пока не знает…
Пожилой мужчина со взъерошенной седой шевелюрой по фамилии Кузьменко скромно садится в последнем ряду. Он тоже не знает… Смотрит с теплом, щекочущим грудь обманчивой надеждой.
Резо встаёт, взмахивает рукой, и шум мгновенно затихает: жестом он словно прикручивает невидимый рычаг громкости.
— Алиса. — Произносит майор Кононец строго, но от моего внимания не ускользает нотка нетерпения в его голосе.
Я перевожу взгляд на людей, сидящих передо мной, чуть задержавшись на лице Светланы Олениной. Ее губы дергаются в вымученной улыбке, а глаза смотрят все с той же надеждой — стойкой, не умирающей, придающей взгляду человечность.
— Светлана, я нашла рюкзак вашей мамы.
— Ах… Господи… — Светлана зажимает крик кулаком и часто дышит, пытаясь успокоиться. Интересно, когда умирает надежда, у всех людей моментально затухают глаза?
Людские взоры устремляются на Светлану. Она молчит, уставившись в одну точку и мотает головой, вопреки ожиданиям окружающих. Похоже, всем нужна ее реплика.
— Я спряталась от лавины в расщелине, — разрываю повисшую тишину. — Там, за большим валуном нашла рюкзак Виолетты. — Светлана облегченно вздыхает, когда я возвращаю внимание экспедиторов к себе. — Артём Дмитриевич, прочитайте дневник Олениной. Похоже, там ответы на многие вопросы. Кононец нетерпеливо встаёт с места и тянется к пожелтевшим страничкам, как к реликвии.
Пропасть, 19 апреля, 1999 года. 16.08.
Добрый день, дорогой человек. Если ты нашёл этот рюкзак, значит, меня уже нет в живых. Иначе я забрала бы его… — нетвердо читает майор.
Истина прорастает, как бережно хранимое семя. Сметает на пути толстые пласты времени, людской подлости и алчности. И какой бы горькой она ни была, истина даёт облегчение. Словно в замедленной съемке, перед глазами мелькают чужие эмоции: Светлана тихонько плачет, Пахомов ревет от злости, удерживаемый с двух сторон сильными руками близнецов Петровских, Алексей Кузьменко хватается за сердце…
А ещё истина убивает надежду. Одним словом, словно выстрелом, разрывает ее на бессмысленные частички.
— Что случилось с Вано Саджая по официальной версии? — спрашивает у Резо майор Кононец. Он устало поглядывает на Светлану, Глеба и Кузьменко, испытывая неловкость от их реакции.
— Вано сорвался в пропасть, не справившись с управлением. Тело сильно обгорело… — Лагидзе замолкает, прочитав в моих глазах страшную догадку. — Генетического подтверждения, что погибший — Вано Саджая не было. Он похоронен на Гудаурском кладбище. — Резо наливает в чашки чай, в воздухе разливаются запахи трав и лимона.
— Это мой папа, Артём Дмитриевич! Он сел в тот проклятый внедорожник вместо Саджая. Вы проверите это? — с надеждой в голосе шепчу я.
— Проверю, Алиса. Нам здесь делать нечего, ребята. Сегодня же я поменяю билеты, а завтра мы возвращаемся домой.
Предложение Кононец экспедиторы встречают довольным гулом.
— Лиси, может съездим на кладбище? — осторожно предлагает Мир.
— Не думаю, что это хорошая идея, Михалыч. Дождёмся подтверждения. Доказать подлинность слов Виолетты мы можем только в России. Отсюда нужно скорее уезжать. — В глазах майора Кононец плещется возбуждение. Он нетерпеливо потирает ладони.
Мы сидим возле камина вчетвером. Мир медленно помешивает ложкой чай, вперившись взглядом в пляшущие языки пламени. Нетвердой походкой к нам приближаются Алексей Кузьменко и Глеб Пахомов.
— Товарищ майор, если этого мерзавца — моего отца, найдут, сколько ему дадут? — шипит Глеб сквозь зубы. — Никогда его не прощу! Мы с матерью всю жизнь служили, по гарнизонам мотались, а он… красивой жизни захотел, паскуда! — Пахомов обрушивает огромный кулак на поверхность деревянного стола. Тот вскакивает, жалобно скрипнув и оседает обратно.
— Не знаю, Глеб. Если записи Олениной верны, возле пещеры захоронен двадцать один человек: Пахомов и Кузьменко скрылись под чужими именами, Синичкин якобы остался в Гори, Илья Легенда погиб за рулём внедорожника Саджая. Эксгумировать братскую могилу, как и могилу Саджая, мы можем после возбуждения уголовного дела. Нам срочно нужно возвращаться! — простой карандаш ломается в руке Артёма Дмитриевича. — Боюсь, что Пахома и Кузю тоже могли убить. Сами знаете, как это бывает: бандиты обещают сообщникам золотые горы и поддельные паспорта, а потом избавляются от них, как от ненужных свидетелей. Тогда в могиле окажется двадцать три трупа.
— Хорошо бы. — В один голос произносят Глеб и Алексей Кузьменко. Роль родственников убийц не улыбается офицерам.
— Товарищ майор, а как быть с Алашвили? Может, вернёмся в Вазиани? — глубоко затягиваясь сигаретой, спрашивает Мирослав.
— Мы не будем этого делать, — качает головой Кононец. — Генеральная прокуратура возбудит уголовное дело. Только в этом случае Авалиани и его дружки не будут играть с нами, как кошка с мышкой. В 1999 году базы Вазиани, Гори и Гудаури принадлежали Министерству обороны России и мы имеем право привлечь в качестве подозреваемых Алашвили и Авалиани. Несмотря на то что теперь они офицеры другого государства, тогда они присягали России.
— А если она откажется… — выпаливаю я.
— Не откажется, Алиса. Найдены веские доказательства для возбуждения нового дела. Слишком веские. Все, благодаря тебе.
На меня разом устремляются взгляды внимательных благодарных глаз моих товарищей…
Впервые за эти дни я крепко сплю. Усталость словно прорывается сквозь защитную шелуху страха и стресса. Через мутное окно автобуса я провожаю величественные горные пейзажи, ставшие последним пристанищем для моего папы…
Горы сменяются равнинами Тбилиси, а затем элитными высотками современного города. Автобус мчится по полупустым утренним трассам, приближаясь к блестящему зданию международного аэропорта Тбилиси.
Подключаюсь к вайфаю аэропорта. Улыбка расплывается на моем лице при виде смазанных селфи тети Глаши и искренних сообщений деда Никиты. Как же я соскучилась по близким! Страшно представить, что было, если бы меня не нашли… Пожалуй, я скрою от родных подробности горного путешествия. Просматриваю сообщения Любаши, а затем невольно захожу в историю переписки с Богданом: он не выходил на связь со дня поездки. Я не успеваю найти этому факту объяснение: в мои тайные размышления врывается Мир:
— Лисёнок, представляешь, Рябинин не был в сети со дня отъезда?
Набираю в легкие побольше воздуха, чтобы ответить как можно более спокойно или даже равнодушно, но Боголюбов пристраивается рядом и щёлкает наши усталые «моськи» на камеру айфона.
— Мир, что ты делаешь? — возмущаюсь я.
— Выложу время прилёта в инсту. Это как прямой намёк, Алиса, понимаешь?
— Не понимаю, Мир. Зачем? Это наше дело и, вообще… — «Черт, как же дрожит голос!»
— Алиска, как только приземлимся, я поеду в больницу: меня срочно вызвали на работу. Профессор Марьев загремел в хирургию с аппендицитом. Сегодня четверг — операционный день, и мне придётся заменить профессора. Я не смогу доставить тебя до дома, теперь понимаешь?
— А-а-а, ты про это? Я связалась с водителем, которого ты тогда присылал, помнишь? Его зовут Иван Тимофеевич. Не волнуйся, доктор Боголюбов, меня доставят в целости и сохранности. — Грустно улыбаюсь.
Самолёт приземляется без задержек. Майор Кононец прощается с членами экспедиции, поблагодарив каждого за внесённый в расследование вклад: кто-то перебирал архивы и собирал информацию от свидетелей-офицеров, кто-то делал фоторепортажи и расспрашивал местных жителей ближайших посёлков. Сдерживая слезы печали, мы обнимаемся.
— Товарищи, я лично позвоню каждому из вас и сообщу о дальнейшем ходе расследования. — Успокаивает он группу. Мы стоим ещё минуту, тепло прощаясь и вспоминая выпавшие в горах испытания. Наши голоса и смех поглощают льющиеся из динамиков объявления и гул самолетов.
Иван Тимофеевич улыбается и машет рукой, неуклюже перетаптываясь на входе. Мир клюёт меня в щеку быстрым поцелуем и торопится к такси:
— Пока, Лисёнок. Напиши сообщение, как доберёшься домой. Боюсь, ответить на звонок не смогу, профессор Марьев…
— Я помню, док. Не переживай, работай спокойно. — Целую парня в ответ.
Зима украсила родной город белоснежными сугробами, переливающимися разноцветными огнями в свете солнечных лучей. Витрины магазинов и ресторанов нарядно украшены.
Мы мчимся по расчищенным улицам и болтаем о приключениях в горах: Иван Тимофеевич всю дорогу вспоминает армейские годы и балует мой слух рассказами о походах.
Я нетерпеливо ерзаю на месте, когда машина сворачивает на Озерную: в груди нарастает необыкновенный трепет, похожий на щекотку.
— Соскучилась, поди. — Улыбается Иван Тимофеевич в ответ на мою довольную улыбку.
— Да. — Шепчу я, и мое протяжное «да» резко обрывается. Трепет испаряется, сменяясь странной неприятной тревогой: возле забора стоит незнакомая ярко-красная иномарка. Я расплачиваюсь с мужчиной, забираю из багажника рюкзак и выхожу, проявляя поистине олимпийское спокойствие.
Из водительской двери новенькой машины тут же появляется Алла.
«Прямой намёк Боголюбова попал точно в цель», — мелькает мысль.
Она брезгливо смахивает с шубки падающие снежинки, откидывает назад длинные выпрямленные волосы и подходит ко мне, осторожно ступая по скользкой дороге:
— Ну здравствуй, Алиса.
В безмолвии морозного деревенского утра ее голос напоминает карканье.