Глава 34

Алиса.

Алла сканирует меня взглядом, словно лазерным лучом. Будь ее воля, на моем месте уже дымилась бы горка пепла.

— Не помню, чтобы приглашала тебя в гости. — Бросаю небрежно.

Я пережила сход лавины, ночевала в ледяной пещере, испытывая недостаток тепла и пищи и единственное чувство, которое вызывает Алла — смертельная скука. После настоящих испытаний словесная баталия с какой-то там Аллочкой кажется мелким недоразумением.

Невольно отворачиваюсь от ее лощеного лица, выбрав в качестве объекта наблюдения — кричаще-красную машину. Мне не хочется пялиться на девчонку, в этом причина, но Алла воспринимает мой «заинтересованный» взгляд по-своему:

— Нравится? — протягивает она, криво улыбнувшись. — Жених подарил.

— Поздравляю. Ты похвастаться приехала? Если это все, я, пожалуй, пойду. — Чеканю я и делаю два шага в сторону калитки. Хруст снега под ногами звучит оглушительно на фоне внезапно повисшей тишины. Я слишком устала и соскучилась по родным, чтобы тратить время на разговоры с ней.

— Да постой ты, дура! — ее цепкие пальцы сжимаются на моем локте. Резко дергаю рукой, сбрасывая нежеланное прикосновение. «Вот же присосалась, пиявка! Назойливая, подлая, жужжащая муха!»

— У тебя пять минут. — Не вижу себя со стороны, но почти уверена — выгляжу так, словно меня вот-вот стошнит.

Аллочка повторяет привычный ритуал, очевидно, настраивающий ее на мыслительный процесс: стряхивает снег с шубки, поправляет волосы, приосанивается и, наконец, произносит:

— Алиса, а кому ты продала свои картины?

— А тебе какое дело? Хотела предложить более высокую цену?

— Да им, как я поняла, грош цена. — Ее губы расплываются в снисходительной улыбке.

— С каких пор ты стала экспертом в живописи?

— Так уж и быть, не стану тебя мучить… — Алла манерно взмахивает кистью, а из моей груди вырывается смешок. «Мучить?! Что ты знаешь о настоящих мучениях?» — с трудом сдерживаю возмущение.

— Твоя мазня висит в вонючем СТО. Нет никакой художественной галереи, нет выставки… Картинами любуются поддатые механики и прочее быдло… — выпаливает Алла, присосавшись ко мне взглядом.

Я беспомощно хватаю воздух ртом, не в силах выдавить ни слова. Неужели, это правда? За что он так со мной? Кровь отливает от лица, губы подрагивают. Я будто истончаюсь, выгораю изнутри… Алла, как вампир, пьёт мое бессилие, с каждой секундой молчания, обретая силу и уверенность.

— Ну и что? Они помешали тебе, Алла? Мои картины? Из-за жалкой мазни, висящей в СТО, ты приехала ко мне домой? Чего ты хочешь? — видит бог, я привлекаю всю свою решимость, чтобы ответить уверенно.

— Я приехала обличить твоего трахаля! Его сладкие обещания и красивые слова не стоят выеденного яйца. Думаешь, ты надолго? Богдан тоже обманет тебя, потому что он лжец… — надломленным голосом произносит Алла.

— Уезжай, Алла, — отвечаю. Пора заканчивать цирк. — Я сочувствую твоей потере. Хотя… — перевожу взгляд на машину и усмехаюсь. — Похоже, тебя уже утешили! Привет жениху!

Калитка ржаво скрипит, впуская меня во двор. Я закрываю ее на засов и облегченно приваливаюсь к холодному металлу. Дорожки заботливо расчищены дедушкой, из трубы струится сизый дым.

Звук закрывающейся водительской двери вспарывает деревенскую тишину. Быстро же она смирилась… Я почему-то думала, что Аллочка станет ломиться во двор следом за мной! Лопата для снега пришлась бы очень кстати. Под капотом урчит двигатель, затем слышится скрип шин по заснеженной дороге. Алла уезжает.

Поднимаюсь по ступенькам крыльца почти бегом, стремясь закрыться в своём жилище, как в коконе. Я устала ото лжи и фарса, чужих разборок и собственных напрасных ожиданий…

— Внучка приехала, Глаша, иди скорее сюда! — завидев меня в прихожей, кричит дед Никита. — Дай-ка обниму тебя, Алиска! Из кухни доносятся оханья тети и металлический звук противней.

Прижимаюсь к тёплой груди старика, пахнущей табаком и горячим хлебом, и всхлипываю. Пружина, которую я долго сдерживала, наконец, лопается…

— Эх ты… — дедушка гладит меня по голове и кряхтит. К его заботливым рукам присоединяются ладони тётушки Глаши.

— Лисена моя, девочка… Ну что случилось? — она обхватывает мое лицо руками и пристально смотрит в глаза. — Зря ездила, дочка?

— Ничего не зря, тетя Глаша, — утираю слёзы и вздергиваю подбородок. — Я нашла могилу папы. Долго рассказывать… Если коротко: уголовное дело возобновят.

Старики охают и нетерпеливо потирают руки в ожидании моего рассказа.

— Мой руки, Лиса и садись к столу. Столько с Никитой наготовили. Поешь и все нам расскажешь. — Тетя Глаша возвращается на кухню.

Дед Никита преграждает мне путь и упирает руки в бока.

— Признавайся, чего плачешь? — спрашивает старик, как только из кухни возобновляется звон посуды. — Я случайно… машину заприметил возле забора. К тебе, поди, приезжали?

Протяжно вздыхаю и молча киваю.

— Что приторному шоколадному десерту от тебя понадобилось? — шепчет он заговорщически, озираясь по сторонам. Очевидно, делиться секретом с тетей Глашей дедушка не собирается.

— Дедуля, ты знал про картины?

— Да. — Чуть помедлив, отвечает он. — Богдан помочь хотел, Алиска, помочь… — Никита Сергеевич виновато отводит глаза.

— А зачем обманывать?

— Ты бы не взяла деньги, ведь так?

— Так…

— Ну вот. Дурочка ты, Лисёнка. Выброси глупые мысли из головы и пойдём есть. — Довольно крякнув, старик хлопает меня по плечу.

Дедушка и тетя кормят меня, как на убой. Я рассказываю им про горные приключения и подробности расследования, умолчав о лавине. После еды я избавляюсь от пропахшей костром одежды и принимаю горячую ванну. Вода ненадолго успокаивает царящие в душе и мыслях хаос и смятение. Я щедро сдабриваю обветренную кожу кремом, наношу на кончики волос маску. Откинувшись на подголовник, я дремлю, наслаждаясь звуком льющейся из крана воды. Часовой заплыв в ванной прерывает настойчивый стук в дверь.

— Алиска, телефон разрывается! Похоже, Мир Труд Май звонит? Я не стал сам отвечать.

— Спасибо, деда, — кричу я в ответ. Набрасываю халат, оборачиваю волосы махровым полотенцем и выхожу. Надо же, четыре пропущенных.

— Мир, не волнуйся, я дома, меня довез Иван Тимофеевич… — я сразу же перезваниваю.

— Алиса, ты стоишь сейчас? — спрашивает Мир. Хм, Алиса? Не Лиси и не Лис, а вот так официально? Сердце больно толкается в рёбра и ухает вниз.

— Мир, что случилось?

— Сядь, пожалуйста, детка, прошу тебя. — От меня не укрываются нотки волнения в голосе Боголюбова.

— Села. Доволен? Что там у тебя? — плюхаюсь в кресло возле пылающего камина. Поленья потрескивают, из камина вдруг вылетает горящая искра.

— Алиса, мне позвонила мама Богдана. В день отъезда в Грузию он попал в аварию. Серьезную аварию, Лиси…

Глаза мгновенно застилает слезами, телефон выпадает из безвольной кисти, а из груди вырывается хриплый стон… Я слышу льющийся из динамика голос Мира: «Он жив, Лис! Жив!». Слова, как глоток свежего воздуха или спасительная соломинка вытягивают меня из темной бездны бессознательности. Подхватываю трубку и отвечаю, отдышавшись:

— Что с ним? Где он?

— В реанимации краевой больницы. Я только вышел из операционной и не видел Богдана. Лис, дождись вечера, пойдём вместе, хорошо? Одну тебя не пустят.

Все как в тумане… Сквозь слёзы вижу размытые силуэты деда Никиты и тети Глаши. Горло наполняется горечью, грудь сдавливает тисками так, что я не могу вздохнуть. Почему же Алла ничего не сказала? Никогда не поверю, что она не знает.

— Богдан… — выдавливаю чуть слышно. Голос звучит утробно, неестественно хрипло. — Богдан… Он в тяжёлом состоянии, в реанимации. Он разбился, деда…

— Господи! — Дед Никита порывисто обнимает меня и непрерывно причитает. — Звони скорее знакомому водителю, пускай возвращается.

«Приемные дни: среда и пятница, 14.00–15.00» — тупо вожу взглядом по строчкам на железной двери реанимационного отделения. Справа от двери звонок. Тянусь к кнопке одеревенелыми пальцами и нажимаю.

Из проема высовывается голова дежурной медсестры:

— Девушка, там не по-русски написано?

— Мне надо… там Богдан Рябинин, он у вас?

— У нас. Привезли два часа назад из операционной. А вы кто? — женщина складывает руки с ярким маникюром на пышной груди.7d423c

— Я его… он мой…

— Значит, никто. Разговор окончен. Родители Рябинина только что уехали, а посторонним вход в отделение запрещён. — Бойкая сестричка отталкивает меня и закрывает дверь перед носом.

Барабаню что есть силы и кричу:

— Откройте немедленно! Мне нужно его увидеть! Я…я… люблю его. Богдан…

— Я сейчас охрану вызову! Хватит стучать! — визгливо отвечает она.

Я бессильно опускаюсь на пол. Минуты складываются в часы, за окном темнеет и начинается метель. Снежинки стучатся в окно, ветер завывает в щели. Больничные коридоры пустеют. Внутренности выворачивает от сдерживаемых рыданий и обиды: люди в белых халатах равнодушно шастали мимо, делая вид, что меня нет или пытались выгнать.

— Доктор, у неё температура поднялась. — Чувствую чьи-то ладони на своём влажном лбу. Неужели, я отключилась? От долгого сидения на полу ноги налились свинцовой тяжестью, спина затекла. — Девчонка горит. Не хватало ещё, чтобы коньки здесь отбросила. Может, пустим?

— Богдан… Богдан. — Всхлипываю чуть слышно. Слёзы безвольно катятся по щекам. Размытый силуэт доктора в зелёном медицинском костюме склоняется надо мной. В нос ударяют запахи лекарств. — Пустите…

— Пойдём, горе кучерявое. — Мужчина тянет меня за руку и поднимает. Шатаюсь и с трудом удерживаю равновесие, стоя на онемевших ногах. — Таня, дай ей халат и бахилы.

Медсестра заставляет меня умыться и провожает в палату. Мы идём по широкому белому коридору. Вдоль стен стоят каталки и пластиковые стулья. В воздухе витают запахи кухни и дезинфекторов. Таня жестом показывает на дверь и, что-то буркнув под нос, уходит.

Богдан спит. Из его правой руки торчит катетер, левая полностью забинтована.

Осунувшееся лицо парня разукрашено разноцветными синяками и ссадинами. Они повсюду: на лбу, скуле, подбородке… Бровь рассечена, в ране виднеется запекшаяся кровь, под глазами пролегают глубокие тени.

До боли прикусываю щеку изнутри: Таня запретила мне рыдать в палате. Тихонько придвигаю больничную табуретку к кровати и сажусь. Палату наполняют звуки работающих приборов и его ровное, спокойное дыхание. Я не выдерживаю: обнимаю Богдана за плечи и утыкаюсь в его грудь. Какая же она горячая, широкая, надежная. Любимая. Его сердце бьется так громко, что грозится разорвать грудь на кусочки.

— Господи… — только и могу произнести я. — Пусть он выздоровеет. Ничего больше не прошу у тебя… Пожалуйста, Боже, я его люблю…

— И я люблю тебя, Алиса, — шепчет он в ответ. Вздрагиваю от неожиданности. Видит бог, я не хотела его будить. — Очень люблю. С первого взгляда.

— Богдан. — Я плачу и крепче прижимаюсь к его пылающей груди.

— Не могу тебя обнять, Алиса. — Виновато произносит он. Мы смотрим друг на друга и не можем наглядеться. Из его глаз струится неподдельное счастье.

— Ничего страшного, Богдан.

— Алиса, мне столько нужно сказать, родная. Я спешил к тебе, веришь? А ещё… — лицо парня искажается гримасой боли. Кажется, слова даются ему с трудом. — Твои картины… — он натужно сглатывает.

— Я знаю. Не говори, пожалуйста, ничего.

— Ты нужна мне, любимая. Только ты… только ты, Лиса. — Богдан тянется ко мне и нежно целует щеки, лоб, нос. Я смеюсь и целую его обветренные губы в ответ.

Мне кажется я слышу шелест ангельских крылышек над головой. Боясь спугнуть волшебство момента, я кладу голову на грудь Богдана и закрываю глаза.